Парадоксы Бородина
7 сентября 1812 года русская и французская армии провели самое героическое и самое бесплодное сражение при Бородине
7 сентября 1812 года состоялась одна из самых прославленных и тяжелых битв русской истории. Возле села Бородино в течение всего дня русская и французская армия уничтожали друг друга ядрами, пулями и холодной сталью.
К вечеру около 30 тысяч французов и более 40 тысяч русских было убито или ранено, но армии стояли практически на тех же позициях, что и утром. На следующий день русские отступили, и Наполеон смог объявить о своей победе. Для русских же Бородино стало символом мужества, способности выстоять в любой ситуации.
Однако главный парадокс дня Бородина состоит в том, что его главным стратегическим итогом стало оглушительное ничего. Русская армия продолжила отступление к Москве, Наполеон продолжил движение туда же.
А что, собственно, произошло?
Отличный план!
С начала войны 1812 года идеей фикс Наполеона было навязать русским генеральное сражение. Барклай де Толли и Багратион не доставили ему удовольствия разгромить себя по частям. Затем уже объединившись, они поманили армию вторжения дальше, за Смоленск. Тактика Барклая — отступать, растягивать линии коммуникаций противника, выматывать его — была очень непопулярна в России, но она давала результат. Русские отрезали французов от снабжения, а потери противника быстро росли из-за малой войны. Наполеон жаловался, что русские каждый день берут по несколько сот пленных, уничтожая команды фуражиров.
Тем временем армию у растерявшего остатки репутации Барклая (генерал вовсе не заслужил этого, и вскоре история поставила его в первый ряд героев 1812 года) принял Кутузов. Первоначально он делал ровно то же, что Барклай: уходил на восток, обдирая с французской армии продовольствие и фуражиров.
Однако Кутузова, собственно, и назначили для того, чтобы он сражался с французами, а не отступал от них. Император Александр не давал на этот счет четких инструкций. Однако Кутузов отлично понимал некоторые вещи.
Во-первых, офицеры и солдаты его армии хотели бы дать большое сражение, и продолжение отступления означало бы серьезный моральный надлом без всякой битвы. Во-вторых, существовало общественное мнение, и его Кутузову тоже приходилось учитывать. Армии приближались к Москве, и деваться Кутузову было некуда. Да, это не была столица, император находился в Санкт-Петербурге. Однако символическое значение города на холмах было слишком громадным, чтобы просто пустить туда французов.
Так что Кутузов занялся подготовкой генерального сражения.
Насколько оно было необходимо? Сейчас, когда мы знаем, как развивалась и чем кончилась война, очевидно, что реализации стратегии русских генеральное сражение просто не требовалось. Наполеоновская армия была уничтожена постоянным давлением в ежедневном режиме, продовольственной блокадой и изматывающей малой войной.
Для русских было бы выгоднее как можно сильнее оттягивать момент решающей схватки; если бы в Москве оказалось еще больше французов, голодать и болеть они начали бы еще быстрее и тяжелее. Однако все эти соображения еще не были очевидны в августе 1812-го.
Первый парадокс Бородина состоит в том, что эта битва совершенно не отвечала интересам русской стратегии, напротив, ставила планы Барклая и Кутузова под угрозу — но при этом не дать ее было нельзя.
Самый длинный день
Оборонительная позиция русских имела несколько очевидных слабостей. Она была довольно длинной, и уже в ходе битвы пришлось перебрасывать войска с правого фланга на атакованный левый. Но вот как раз там, где происходили основные события, на пространстве от батареи Раевского до Утицкого леса на юге, войска стояли крайне плотно.
Наполеон был мастером артиллерийского боя, и, кроме атак пехоты и конницы, Бородино — это день чудовищной артиллерийской перестрелки, где французы стреляли из 587 орудий, а русские отвечали из 624 на фронте в считаные километры. Мало того, почва была сухой и твердой, а это означало неограниченные возможности для рикошетов. Ядро, летящее рикошетами по полю, может повалить множество людей по дороге. Что, собственно, и происходило. Укрытий было очень мало. На строительство пресловутых редутов и флешей у русских было очень мало времени, и это были очень легкие укрепления. Даже Курганная батарея — это 18 орудий на очень низком пологом холмике с маленькими брустверами.
Наполеон действовал просто, но разумно. Он отклонил идею маршала Даву и не стал бросать большие силы в обход русских с юга: любому идущему в обход войску пришлось бы продираться через леса и прочую неудобицу. Вместо этого французы атаковали левый фланг русских, собрав превосходящие силы и выставив против русских колоссальную массу артиллерии.
Собственно, тут и началась вся та волна атак и контратак, которые вели французы на флеши Багратиона и батарею Раевского. До сих пор есть разные точки зрения на то, сколько вообще атак было предпринято на флеши и контрударов навстречу. Гуляющие по литературе «первая-вторая-третья атаки» — это просто попытка задним числом как-то условно привести в систему ту мешанину, которая там была. Атаки батальонами разных полков, рассыпавшиеся части, нападающие и защищающиеся группами, собравшимися на лету, командиры сменяются как в калейдоскопе, потому что картечь заканчивает блестящую военную карьеру в буквальном смысле за пять минут.
Насчет деревни Семеновское нет не то что точного числа атак, нет четкого знания, во сколько и даже кто именно ее захватил. Время у мемуаристов позднее скакало как больное. Ничто так не передает атмосферы безумия драки вокруг Багратионовых флешей, как попытка составить ее четкий таймлайн и рационализировать происходящее.
Ядра не щадили никого. Широко известны последние слова генерала Монбрена. Русское ядро попало ему в бок, тот сказал «Отличное попадание» — и умер. На русской стороне 17-летний Авраам Норов потерял ступню, оборванную ядром. Когда его командир Афанасий Столыпин пожалел его, юноша, слегка заикаясь сообщил: «Ну что, брат, делать! Бог милостив! Оправлюсь и воевать на костылях пойду!» Он, кстати, сдержал слово, и ушел в отставку только в 1823-м, полковником.
Как вели себя подчиненные всех этих людей — общеизвестно. С каждой стороны в тот день было всего по несколько сот пленных, в основном израненные.
Обе попытки зайти друг другу в тыл вышли невыразительными. Поляки Понятовского без особого блеска штурмовали русские позиции у Утицы на юге. На севере конница Уварова и казаки Платова предприняли рейд, который увенчался ничем. После этого стороны вернулись к избиению друг друга сменяющимися колоннами пехоты и массами конницы.
В течение битвы французы захватили флеши на южном фланге, а во второй половине дня им удалось занять изуродованную артогнем батарею Раевского, и только ночью Кутузов принял окончательное решение отступать. За день было убито или ранено почти 80 тысяч человек.
Второй парадокс Бородина состоит в том, что две могучих армии возглавлялись лучшими тактиками своего времени. Но когда они столкнулись, битва выродилась в лобовое бодание, где огромные массы людей просто убивались друг о друга, как о стены из плоти и железа. Солдаты, офицеры и генералы обеих армий прыгнули выше головы, показали свои лучшие качества — и полностью сорвали планы командующих.
Редуты Кутузова не устояли потому, что французы действительно были готовы отштурмовать их любой ценой, и они платили эту любую цену. Наполеон не пробил русский строй потому, что русские были готовы стоять под любым обстрелом, огрызались контратаками до темноты, и захват позиции значил только, что драка будет на следующей. И в итоге устояли под таким дождем ядер и атак, от которого армия попроще просто побежала бы.
Так кто же победил?
Судить о победе в битве можно по-разному. Толстой выбил в граните: «Победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным». Тут с великим романистом приходится поспорить: такие сражения, где дрались храбро, а потом отступили, оставив противнику только поле, уже были. Те же самые русские против того же самого Наполеона выстояли еще в 1807 году при Прейсиш-Эйлау (ныне это Багратионовск в исконно русской Восточной Прусщине). Но французы не испытали такой фрустрации, чтобы проиграть войну (хотя и там были агрессорами).
С обычными грубыми и зримыми признаками победы в виде чьего-то бегства тоже были проблемы. Русские отступили так же, как отступали и раньше: организованно, пленных и пушек обе стороны отдали друг другу одинаково мало, знамен друг другу вообще не оставили.
Более продуктивно определять успехи задачами, которые стороны ставили себе, степенью их выполнения и тем, насколько это приближало общий успех в войне.
Единственной внятной задачей, которую могла выполнить русская армия под началом Кутузова, было спасение Москвы от захвата врагами. Эта задача не была выполнена. Русская армия понесла тяжелые потери и была вынуждена отступать.
Более того, обычно на этом не заостряют внимания, но в Можайске было оставлено до 5 тысяч раненых, и еще порядка 10-15 тысяч раненых позже было оставлено в Москве. Эти люди в основном либо умерли от ран, либо попали в плен; в любом случае, среди русских раненых смертность была ужасной даже по меркам тех времен. Оставление раненых противнику в XIX веке не было чем-то ужасным; прогрессивные идеи гуманного ХХ столетия с концлагерями и расстрельными рвами еще не овладели умами, и позже так делали сами французы, отступая из Москвы и Вильно. Однако просто констатируем: русская армия понесла крайне тяжелые утраты в день Бородина и не добилась чего хотела.
Однако если мы перевернем доску, то столкнемся с парадоксом. Наполеон дрался не за приобретение поля боя. Его главной целью была русская армия. Даже Москва его интересовала в первую очередь как объект, который, как он считал, русские будут защищать любой ценой. И здесь, оценивая успехи «Бонапарте» перед лицом истории, остается только руками развести.
Русская армия сохранила организацию, управляемость, пушки, и последнее по перечислению, но точно не по значению — большинство солдат и офицеров. Догнать их, навязать еще одну битву у Москвы и разгромить Наполеон не смог. Но Москва…
…А что, собственно, Москва? Ну да, Наполеон, как амбициозный молодой человек из провинции, приехал покорять Москву. Однако ее он хотел в основном не саму по себе, а в качестве того значимого пункта, откуда можно будет требовать мира. Через три недели оказалось, что мира надо не требовать, а просить, еще через две — что все равно не дадут, и из Москвы надо бежать. При Бородине Наполеон выиграл билет в капкан, где и досидел до того уровня бескормицы, который начал его армию убивать.
Может ли тогда «Битва на Москве-реке», как французы ее называют, считаться победой Наполеона? Если бы речь шла о боксерском поединке, ему, безусловно, была бы присвоена победа по очкам. Однако война — не спорт. Это навязывание противнику своей воли силой оружия. И как ни крути, выполнить главную задачу — прекратить существование русской армии в качестве организованной вооруженной силы — Наполеону не удалось.
Своеобразной исторической рифмой через пару месяцев станет Березина. Там наоборот, обе стороны смогут поздравить себя с выполнением своих задач: русские приобретут скальп французской армии, Наполеон — спасет своих маршалов, большинство генералов, штаб и себя. Одни получат разгром и изгнание вражеского войска, другие — шанс еще побарахтаться. Но об этом те, кто сражался на полях Бородина, еще не знали.
Парадоксальным образом, Бородино обернулось поражением и для русских, и для французов. Одни потеряли Москву. Другие — шансы на победу в войне. И те и другие проявили при бесплодной погоне за триумфом море отваги, стойкости и всяческих воинских добродетелей, и иронизировать по этому поводу было бы глупо и кощунственно.
Но призрак победы ускользнул от тех и других. И третий парадокс Бородина состоит в том, что это сражение стало славным поражением для обеих участвовавших в нем армий.
