Революционеры, глава 2. Народничество: не сыгравшая ставка
В 1870-е годы русское революционное движение сменило стратегию. Вместо разговоров о воздушных замках народники попытались эти замки построить и поднять крестьян на гигантское восстание
В 1860-е годы русское революционное движение выглядело собранием опасных фриков. Попытка Каракозова застрелить царя вывела полицию на кружок кровожадных мечтателей, вскоре влиятельной фигурой в движении стал Нечаев с откровенно маньяцкими идеями. Он отправился на каторгу после того, как совершил единственное убийство — собственного единомышленника.
К эскападам Нечаева и Каракозова даже в революционном движении относились со смешанными чувствами. Все-таки многие из тех, кто хотел исправить социальные условия в России — и правда сплошь и рядом ужасные — были наивными идеалистами, но не маньяками. Они оставались радикалами, но считали, что нужно сменить тактику. И вместо того, чтобы пытаться свергнуть самодержавие законспирированными ячейками, попробовали развернуть этакое миссионерство среди крестьян. Эти люди, чаще всего молодые, испытывали чувство вины перед крестьянами, собственное образование и положение в обществе казалось им чуть ли не каиновой печатью. Идеологически они основывались на сочинениях социалистов, уже скорее анархистского толка, вроде Бакунина.
На сей раз революцию собирались поднимать через одномоментное возбуждение всех сразу крестьян. Тайные организации, ячейки — все это мелочь и ерунда, нужно зажигать массу народа! Постфактум убежденность в тотальной революционности крестьян и безоглядная их идеализация выглядят наивно. Но тогда в эту идею верили. Разница состояла только в том, что одни делали акцент на просвещении и завоевании доверия крестьян, а другие — на бунте как таковом.
Первые походы в народ
Итак, 1870-е стали периодом «хождения в народ» интеллигентской молодежи. Самым влиятельным и активным таким кружком были «чайковцы». Сам Николай Чайковский оказался позднее глубоко во втором ряду революционеров, а извивы биографии привели его в конечном итоге вообще в Белую гвардию. Но список людей, вышедших из его кружка, впечатляет: Кропоткин, Перовская, Кравчинский, Тихомиров…
Чайковцы начали с попыток окормления городских рабочих, которые к тому моменту почти всегда были пришедшими за работой и рублем вчерашними крестьянами. Предполагалось, что такая «прокладка» позволит влиять на самих крестьян. Однако первые же опыты были обескураживающими. Во-первых, средний «пролетарий» был вопиюще неграмотным, во-вторых, идеями революции он совершенно не горел. Рабочие решали сугубо личные задачи: их интересовали заработки, а не путаные социальные концепции. Обучение грамоте оказалось самым продуктивным, что действительно устроили «народники»: бессмысленно было агитировать людей, неспособных даже прочесть прокламацию. Однако собственно революционную агитацию пришлось отодвинуть на второй план.
Тогда решили попробовать агитировать самих крестьян. Идти куда попало было бы глупо, но либерально настроенные помещики существовали. Были землевладельцы, которые пытались заигрывать с крестьянами на своей земле, и они спокойно предоставили трибуну революционерам.
Поход Сергея Кравчинского в первый такой заход выглядел почти комично. Вместе с приятелем он прикидывался пильщиком, и помимо выполнения обычной работы, разговаривал с крестьянами, причем к бунту призывал с опорой на Библию. Через неделю на пильщиков стукнули полиции, но конвоировали их во время праздника, так что стража прозаически напилась, и оба революционера сбежали.
Народникам очень понравился, собственно, народ. И рассказы Кравчинского и его друга Рогачева о темном, но добром народе произвели эффект взорвавшейся бомбы. Нюанс состоял в том, что Кравчинский сочетал призывы к революции с религиозными лозунгами, и его приняли, в общем, за проповедника — и то донесли уже через неделю. Большинство будущих народников такого трюка показать не могло.
А откуда у вас такие книжки?
Однако все уже были в полной ажитации. Молодые революционеры старались одеться крестьянами, выучить какое-нибудь ремесло, и под видом работников пуститься в странствия. Часто даже подделывали документы. Дворяне и разночинцы обучались шить, столярничать, тачать сапоги, слесарить, а часто обходились и без этого — просто одевались крестьянами и шли окунаться в народ.
С собой они тащили также пропагандистскую литературу — в основном в их же среде написанные истории на стыке сказок и памфлетов о ниспровержении царя и даже околорелигиозные истории о соединении христианства и революции. Для маскировки могли сразу при печати поставить самопальную отметку об одобрении цензурой. Типографии в основном находились за рубежом — если кто-то сыпался, то дома дело бы кончилось еще и разгромом типографии. С другой стороны, не требовалось нудно и долго, с риском попасться, тянуть массы книжек на тысячи километров.
Типичной такой историей была «Сказка о четырех братьях» Льва Тихомирова. Четверо братьев, живших в лесу, ходят по свету, разоблачают козни попов, помещиков и других подобных персонажей, возмущаются народным бедствиям и удивляются, отчего народ не восстает. В итоге братья решают, что хорошо на Руси живется только всяческим мироедам, и надеются на народное восстание и месть царю, министрам, фабрикантам, и так сверху до последнего попа.
Пропаганду считали легким делом. Даже вели подсчеты в духе современного сетевого маркетинга: если привести в революцию трех человек в месяц, а каждый будет вещать теми же темпами, то так за один-два года всю Россию можно распропагандировать.
Общего штаба у этого движения не было, чего-то похожего на постоянные базы — тоже. Пытались открыть псевдомастерскую в Саратове, откуда можно было ходить пропагандировать. Но ее быстро накрыла полиция. Некоторые просто ходили от деревни к деревне, агитируя на ярмарках. Более основательно действовали те, кто приискивал настоящую постоянную работу, оседал в какой-то деревне, а в свободное от труда время уже велась агитация в конкретном месте. Эти «оседлые» пропагандисты были эффективнее, поскольку самой силой вещей приобретали знания о конкретном месте и локальных проблемах, приобретали знакомых и друзей среди своей же паствы.
Первые же заходы оказались катастрофически неудачными. Во-первых, маскарад «под народ» выходил просто нелепым: речью, бытовыми привычками, поведением народники походили на народ как гвоздь на панихиду. Народники не понимали мужиков, мужики не понимали народников. Разговоры крестьян и интересные им темы крутились вокруг чего угодно, но не политики. Никто почему-то не обсуждал способы свержения царя. Зато люди пили, травили байки и миловались с женщинами.
Классовый разрыв
Агитацию крестьяне воспринимали по-разному. Перекосы крестьянской реформы, когда людей освобождали без земли, никому не нравились. Однако люди боялись, что всех просто разгонят и пересажают в случае волнений, а многие задавали гораздо более дельные вопросы: как делить богатства помещиков и капиталистов, если они будут взяты разбойным путем? Что помешает переотнять отнятое?
Крестьяне и даже рабочие, хотели не ломать систему, а улучшить свое положение внутри нее: обзавестись зажиточным хозяйством на селе или сделать карьеру в городе. Объект пропаганды мечтал не сделать железную дорогу общей, а дорасти до кочегара из смазчиков. «Народ-богоносец» оказался народом индивидуалистов.
Впрочем, галлюцинации народников оказались не более острыми, чем у современных идеологов. Социалистическая пропаганда вызывала у них скуку, а антирелигиозная пропаганда — брезгливость и гнев. Попытки подогнать пропаганду под религиозное мировоззрение вели к тотальному искажению тезисов самой же пропаганды.
Еще более дурацким провалом закончились попытки ходить к сектантам. Дело в том, что у православных сектантов первой ключевой добродетелью был труд, а второй — старательное штудирование библейского закона. И социалист не мог сказать ничего, что понравилось бы религиозному трудоголику. Более того, случались противоположные истории, когда агитатор становился искренне верующим!
Наконец, окончательно добило молодых пропагандистов одно обстоятельство. Крестьяне хотели земельного передела, хотели освобождения от выкупных платежей, хотели улучшить свое положение и твердо были уверены, что это все должен дать царь. Освобождением от крепостной зависимости, даже в таком неполном и почти робком виде, Александр II создал себе ореол почти святости. Тезис «царь хороший, бояре плохие» был на тот момент непоколебим.
Сплошь и рядом крестьяне вообще принимали своих радетелей за воров и конокрадов. Иные агитаторы вообще походили на людей, которые ограбили театр и уволокли оттуда костюмы пасторальных пейзан. Студенты чувствовали себя иностранцами, причем иностранцами подозрительными. Попытки распространять нелегальную литературу кончались почти всегда тем, что распространителя брала под микитки полиция, и он отправлялся в тюрьму за книжки, которых подавляющее большинство целевой аудитории не могло даже прочесть.
Иная тактика
Итак, русское революционное движение испытало на себе эффект ледяного душа. Однако не стоит думать, что дело кончилось комедией (или трагикомедией — для тех, кого по дороге сдали в полицию). Многие народники быстро адаптировались. В сущности, эти молодые люди чаще всего не хотели ничего, кроме как быть действительно полезными простым людям.
И оказалось, что многие из них действительно были готовы стать учителями, врачами и специалистами на селе. Образование было настоящим, энтузиазм подлинным. И те, кто в первую очередь действительно помогал крестьянам, могли рассчитывать даже не на благожелательное отношение, а на превращение в местную легенду. После первых неудач народники начали находить себе место среди крестьян совершенно не там, где этого ожидали. Особенно это касалось хороших медиков; грамотные фельдшеры могли стать просто-таки местночтимыми святыми.
Там, где не сработал штурм, получилась тщательная осада. Народники оседали на землю, заводили школы и мастерские. И на длинной дистанции крестьяне уже оказывались куда податливее пропаганде — она исходила уже не от черт пойми кого, а от людей, вошедших в круг крестьян, ставших частью общества.
Выходил настоящий парадокс: больше всего шансов завоевать настоящий авторитет было у людей, которые прятали как можно глубже свои революционные планы и взгляды. Такой человек приобретал подлинное величие… и часто терял революционный задор.
Снимая розовые очки
Власти сначала почти что игнорировали пропагандистов, но через некоторое время увлеченно организовали волну преследований. Суммарно задержали несколько тысяч человек. Следствие было, надо заметить, довольно разборчивым. Процессы нигилистов не вызывали сочувствия даже у многих консервативных чиновников. В результате на каждом следующем этапе основная масса преследуемых отваливалась. 4 тысячи человек были арестованы, 770 из них привлечено к дознанию, 193 из них предстали перед судом, менее ста осуждены.
В большинстве случаев подсудимым вменялись разговоры и передача нелегальной литературы крестьянам. Кроме того, народников объявили единой тайной организацией, что не соответствовало реальности. В конечном итоге десятки людей поехали на каторгу за антиправительственную пропаганду, часть подсудимых умерла до вынесения приговора.
Часть народников просто потеряла вкус ко всяким революционным преобразованиям. Приток рабочих и крестьян в движение был мизерным, причем буквально за каждого распропагандированного в итоге платили несколькими посаженными, умершими или разочаровавшимися. Это было поражение.
Однако в действительности «хождение в народ» стало для революционеров тем же, чем «Нарвская конфузия» для Петра I — поражение избавило их от иллюзий и заставило менять стратегию. Никто бы не разглядел в сконфуженных неудачливых нигилистах 1870-х вестников будущих потрясений. Разочарование одних обернулось радикализацией других. На каждые пять, десять, пятьдесят народников, разочаровавшихся и ушедших в мирный труд, приходился хотя бы один, кто ушел из народничества в терроризм. Революционеры перезнакомились друг с другом, узнали многое о своих новых товарищах по их поведению в поле и на судах. Наиболее значимый эффект «хождение» произвело не на народ, а на самих радикалов.
На следующий день после завершения процесса над «хожденцами» Россия узнала о существовании девушки по имени Вера Засулич. Узнала — в контексте теракта. Революционное движение в России снова изменилось и двинулось в новом направлении. Теперь вместо прокламаций они взялись за бомбы и револьверы.
