Осенние костры. Пожар Москвы 1812 года
В 1812 году Москва горела. Город погиб в пламени и был восстановлен уже совсем другим. Как погибал огромный город - в нашем историческом триллере.
Пожар Москвы 1812 года стал неиссякающим источником вдохновения для множества творцов, от авторов мемов до великих композиторов. Шутки про «сжечь Москву, чтобы спасти Россию» успели надоесть и покрыться патиной. По поводу событий осени 1812 года в Москве ходит море слухов и сплетен. Давайте разбираться, что там произошло на самом деле.
Порченый триумф
14 сентября 1812-го русская армия оттягивалась из Москвы в сторону села Тарутино. В арьергарде шли войска генерала Михаила Милорадовича, им на пятки наседала кавалерия маршала Мюрата. К этому моменту положение русских войск было откровенно невеселым. В нашей литературе подчеркивают, что после Бородинской битвы армия отступала в порядке и спокойствии. Это правда, но обычно на том и останавливаются, не задаваясь вопросом, чего этот порядок стоил. В реальности упадок духа был ощутимым, были и дезертиры, а армии пришлось вывозить множество раненых. Милорадович понимал, что прикрывать армию с позиций у Поклонной и Воробьевых гор он долго не сможет, и отправил Мюрату историческое послание:
«Если французы хотят занять Москву целою, то должны, не наступая сильно, дать нам спокойно выйти из нее с артиллериею и обозом; иначе генерал Милорадович перед Москвою и в Москве будет драться до последнего человека и вместо Москвы оставит развалины».
Это послание Мюрату передал на словах штабс-ротмистр Акинфов. Он же привез записку от Кутузова: «Оставленные в Москве раненые поручаются гуманности французских войск». В соответствии с тогдашними нормами это совершенно штатный шаг, полностью находящийся в рамках обычных правил войны; прекрасная идея строительства концлагерей еще не овладела мировой мыслью. Французы вскоре будут делать то же самое, хотя тогда они об этом еще не думали.
Мюрат согласился с обоими пунктами послания, но поставил условие, что город должен быть очищен русскими в течение дня.
Днем 14 сентября на Поклонную прибыл Наполеон. В наше время мы уже не можем наблюдать Москву с того места, где он стоял: мешают дома Кутузовского проспекта. Как бы то ни было, император французов начал ждать депутацию из Москвы, а сам в это время изучал карту города. Не дождавшись — отправил в город офицеров, искать каких-нибудь чиновников. Тех не нашли, но Наполеон успокоил себя предположением, что для москвичей это внове, и никто просто не знает церемоний.
Но возвращающиеся офицеры доложили нечто вообще не лезущее ни в какие ворота: Москва пуста. Действительно, город покинули не только чиновники, но и основная масса жителей. Всего в Москве из 270 тысяч населения осталось около 10 тысяч. Кроме того, в городе все еще находилось до 15 тысяч солдат и офицеров русской армии. В основном это были раненые и больные, но хватало и отставших, и дезертиров.
Наконец, в Москве по-прежнему находились небольшие отряды казаков — для наблюдения и в качестве «арьергарда арьергарда». Один из них лишний раз польстил Мюрату: тот выехал далеко вперед, и перебросился парой слов с казачьим полковником Иваном Ефремовым: «Знаете ли вы меня? — Я знаю ваше величество, я все время видел вас в гуще огня». Ефремов подарил Мюрату бурку, тот отдарился часами своего адъютанта.
В итоге из гражданских в Москве удалось найти только нескольких московских иностранцев, включая преподавателя университета Виллерса, который и стал полицмейстером — не то чтобы он этого хотел, но деваться было некуда.
В общем, триумф был скомкан. Но в любом случае, нужно было заниматься насущными вопросами. Молодая гвардия под командой маршала Мортье тотчас направилась в Кремль, а две бригады легкой кавалерии развернулись вдоль западных окраин, чтобы предотвратить проникновение в город неорганизованных мародеров.
Это уже была не лишняя предосторожность: входящие в город солдаты натыкались на разграбленные лавки. У Троицких ворот Кремля — там, где сейчас в Кремль входят туристы — случилась стычка с мужиками (в общей сложности около 200 человек) — из множества описаний трудно понять, то ли мародерами, то ли забулдыгами, то ли ополченцами, или сочетанием всех этих трех статусов. В общем, есть версия, что мужички грабили Арсенал, а возможно, это были люди, разагитированные генерал-губернатором Федором Ростопчиным и пытавшиеся защитить Кремль. Как бы то ни было, серьезного сражения не состоялось: после нескольких выстрелов те бежали.
Вечером последние организованные русские солдаты покинули окрестности Москвы. На город опускалась темнота. В сумерках сквозь французские пикеты уходили последние солдаты и гражданские — они шли на огни русских биваков. Их не останавливали. Этот тонкий ручеек тек к лагерю Милорадовича весь вечер и всю ночь.
Наполеон расположился в Дорогомиловской слободе. Мюрат устроился получше — в особняке заводчика Баташова. Свита Мюрата оказалась проблемой для оставшейся в городе дворни: «Нас таскали как кошек за хвост», — рассказывал приказчик. Все постояльцы хотели себе удобные постели и ужин. Правда, благодаря таким гостям в дом не лазали мародеры.
Тем временем, французы переживали сложные чувства. Город был занят, но ощущение победы омрачалось полным отсутствием тех, кто был готов составить фон триумфу. Утешение было легко найти в найденных запасах провианта и спиртного. Многие изрядно оголодали за время наступления к Москве, и сейчас вознаграждали себя. Солдаты улучшали быт путем обычных военных мелких хищений: тащили на импровизированные биваки мебель и ковры, располагались и начинали пировать прямо на улицах. В этот момент уже начались и настоящие грабежи.
А ночью армия была разбужена грандиозным пожаром.
Поступать, как римлянин
Здесь придется вернуться несколько назад. Генерал-губернатор Москвы Федор Ростопчин был яростным, просто-таки демонстративным патриотом. Его кипучая энергия требовала выхода, причем выражал он свои чувства обычно в каких-то буффонадных жестах. Ростопчин увлеченно составлял патриотические афишки, о стиле и общем направлении которых вы можете получить представление, открыв канал какого-нибудь публициста ультраохранительского толка. Ростопчин пытался подделываться под простонародный стиль, что было заведомо дохлым номером; а также увлеченно искал в тылу «врагов народа» (и даже одного нашел и демонстративно казнил).
Как бы то ни было, с момента, когда пал Смоленск, в голове Ростопчина начали бродить уже совершенно сатанические замыслы. Началось с его переписки с Багратионом. Вначале Ростопчин просто фантазировал о том, что «народ зажжет Москву», но князю Петру Ивановичу его идея очень понравилась, и он начал подстегивать Ростопчина: «Лучше предать огню, нежели неприятелю… Надо разозлить чернь!» Эти строки, пожалуй, не делают чести герою войны — впрочем, Багратион вскоре после их написания падет со славой на поле Бородина и, конечно, не будет иметь никакого отношения к тому, что устроил дальше Ростопчин.
В еще одном письме Багратиону Ростопчин снова выражается несколько неконкретно: «Злодеям вместо Москвы один пепел достанется». Но уже вскоре в письме к Балашову (министр полиции, на тот момент состоял при императоре для поручений) он пишет четко: «Если по нещастию столицы спасти нельзя будет, то я оставшееся предам огню».
Так что Ростопчин четко и определенно сообщил о намерении сжечь Москву. Но, важно: об этом его намерении не имел понятия Кутузов, а Багратион вскоре погиб. Александр I о грядущем жертвоприношении, судя по всему, понятия не имел. Тут стоит помнить, что репутация фанфарона у Ростопчина уже сложилась, и вряд ли Балашов придал серьезное значение его эскападам.
Сначала Ростопчин просто призывал людей собраться 12 сентября на Трехгорке для сопротивления врагу; люди пришли, сам «полководец» туда не явился, и москвичи разошлись в недоумении.
Между тем, Кутузов планировал сдать Москву. Но для этого он затеял своеобразную интригу с советом в Филях, где ему требовалось согласие генералов с его замыслом. Ростопчин с его бравадой, экзальтацией и, в конце концов, личной заинтересованностью ему мешал. Так что Кутузов заявил Ростопчину, что Москву он без большого сражения не сдаст, наговорил безупречно храбрых речей, и тот отбыл, полностью уверенный, что все в порядке. По крайней мере, до битвы на подступах к Москве.
А вечером 13 сентября по итогам совета в Филях Кутузов письмом сообщил Ростопчину, что Москва будет сдана.
Генерал-губернатор не колебался.
Для начала он распорядился вывезти из Москвы пожарное оборудование — в первую очередь насосы. Вместе с оборудованием выехали и сами пожарные. Далее инструкции о том, что делать после вступления в Москву французов получили чины московской полиции. На следующий день Ростопчин уехал из Москвы, спалив собственное имение в Вороново. Тем временем обер-полицмейстер Ивашкин вывез «огнегасительное» оборудование и эвакуировал себя самого.
Сам Ростопчин успел повидаться с некоторыми русскими генералами. Принцу Евгению Вюртембергскому (на тот момент командир 4-й дивизии русских) он заявил, что стоило бы разрушить столицу, «но как губернатор, конечно, я не могу дать этого совета». Евгений в тот момент был по уши в текущих задачах, и времени и возможности поразмыслить над этой репликой не имел. Ростопчин же пошел к Ермолову и заявил: «Если без боя оставите вы Москву, то вслед за собою увидите ее пылающею». Ермолов позже резюмирует: «Исполнил обещание свое граф Ростопчин». Причем адъютант Ермолова уточняет, что Ростопчин говорил именно о своем намерении «принести жертву».
Что вообще означали эти маневры? Ростопчин прощупывал почву — его интересовало, как отнесутся к его затее военные. Впрочем, те были заняты текущими заботами, а репутация Ростопчина как человека, у которого язык что помело, существовала уже тогда. Ну, а непосредственно обращаться за инструкциями к командованию — Кутузову — и тем более Александру I — Ростопчин не стал.
В 1836 году бывший квартальный надзиратель Вороненко сообщил:
«В 5 часов полуночи Ростопчин поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в Комиссариат и на не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного Холма и Симонова монастыря, и в случае внезапного вступления неприятельских войск, стараться истреблять все огнем, что мною исполнено было в разных местах по мере возможности в виду неприятеля до 10 часов вечера».
В 1912 году в пазл был вложен еще один кусочек: вышли в свет мемуары дочери Ростопчина Натальи Нарышкиной.
По ее словам, в ночь на 14 сентября
«…полицмейстер Брокер привел несколько человек, одни из которых были горожанами, другие — чиновниками полиции. Эти люди «получили точные инструкции о том, какие здания и кварталы следовало обратить в пепел сразу же после прохождения наших войск через город». Далее следует скромное имя того чиновника, который первым начал осуществлять начертанный план, — это был Вороненко (…), смело приступивший к делу в 10 часов вечера, когда часть неприятельской армии заняла несколько кварталов города; в одно мгновение склады с припасами, нагруженные хлебом барки на реке, лавки со всевозможными товарами (…) — вся эта масса богатств стала добычей пламени, ветер распространил пожар, а так как отсутствовали насосы и пожарники, чтобы остановить огонь, жертва, вдохновленная велением момента, совершилась, и желание отца исполнилось».
Кстати, она же упоминает о реплике Ростопчина, обращенной к сыну Сергею: «Посмотри хорошо на этот город, ты видишь его в последний раз, еще несколько часов, и Москвы больше не будет — только прах и пепел».
И наконец, письмо жене:
«Когда ты получишь это письмо, Москва будет превращена в пепел, да простят меня за то, что вознамерился поступать как Римлянин, но если мы не сожжем город, мы разграбим его. Наполеон сделает это впоследствии — триумф, который я не хочу ему предоставлять».
В целом, намерение Ростопчина сжечь Москву и пути исполнения этого решения понятны. Есть, кстати, любопытный нюанс: он был зол как черт на Кутузова, который его провел. «Он обманул меня… Я в отчаяньи от его изменнического образа действий!»
В общем, сожжение Москвы стало для Ростопчина жестокой импровизацией. Будь у него время, он постарался бы сжечь больше.
Однако этот диссонанс между планами Кутузова и Ростопчина вскоре имел трагические последствия.
Уголовники, диверсанты, мародеры
Здесь мы переходим к любопытному вопросу. Одна из самых устойчивых версий по поводу поджога — это участие в нем заключенных, выпущенных Ростопчиным из тюрем. Фактически, речь о двух учреждениях — Тюремном замке в Бутырках и Временной тюрьме (вблизи Кремля). В последней содержались мелкие делинквенты, типа несостоятельных должников (166 человек). Их отпустил адъютант Ростопчина Обресков, причем в обход полиции. Заключенных Тюремного замка в Бутырках (631 человек) из Москвы собирались отконвоировать. Однако тут случился изрядный пердюмонокль.
Дело в том, что смотритель Бутырской тюрьмы отправился за ценными указаниями к обер-полицмейстеру Ивашкину, но тот уже убыл. Зато вместо Ивашкина явился армейский подпоручик Анисимов, которому смотритель с облегчением и сдал всех своих подопечных. Дальше предстояли мытарства по дорогам в поисках своего же начальства, а Анисимов отправил колодников в Нижний Новгород.
На дистанции между Бутырками и Нижним Новгородом общая убыль составила 80 человек. Этому не стоит удивляться, поскольку к колодникам присоединили еще и 294 рекрута, а конвойная команда состояла аж из одного офицера и 10 унтеров и рядовых. Так что значительная часть заключенных просто убежала. Причем некоторые из тех, кто отстал по дороге, успели вскоре засветиться среди арестованных французами в Москве.
Другое дело, что использовать этих людей для поджогов Ростопчин, разумеется, не собирался. Это были уголовники, решившие скрыться и, видимо, помародерить в частном порядке.
Вообще, в Москве к 14 сентября царила полная анархия и бардак. В городе находились местные мародеры, мародеры, пришедшие из окрестных деревень, мародеры из числа дезертиров и выздоравливающих раненых, а также поджигатели Ростопчина, и наконец, Великая армия Наполеона, которая дала больше всего мародеров в абсолютных величинах.
Гори свечой, Москва!
Первые поджоги совершили люди Ростопчина. Попытки тушить город предпринял командующий Молодой гвардией маршал Мортье, но он быстро столкнулся с простым фактом — «огнегасительный снаряд» отсутствовал. Тем не менее, первые очаги пожара удалось локализовать, и к утру 15 сентября Москву в основном потушили. Как раз тогда Наполеон переехал в Кремль. Надо заметить, французские мемуаристы, описывая арест некоторых поджигателей, утверждают, что поджигали город именно полицейские.
Но, кстати, не только они. Среди многочисленных отдельных очагов пожара выделялся мощный взрыв, громыхнувший вечером, когда французы входили в Москву. Врач одного из кавалерийских полков Генрих-Ульрих-Людвиг Роос вспоминал:
«У нас и вокруг нас царило такое бодрое настроение, что каждый забыл об усталости и сне, и не будь этого, то последовавшие затем события должны были бы отбить охоту ко сну. Я не могу сказать, было ли это в середине или в конце города, так как ночью легко ошибиться, вдруг произошел взрыв такой страшной силы, что у каждого видевшего или слышавшего это, тотчас должна была явиться мысль, что взорван либо магазин с огнестрельными снарядами, либо пороховой погреб или разорвалась, так называемая, адская машина очень больших размеров.
Сначала огонь был виден только над местом взрыва, но через несколько минут языки пламени замелькали над различными частями города. Это зрелище удручающе подействовало на нас, и мы молча смотрели друг на друга; казалось, каждый видел в этом плохое предзнаменование. Первым заговорил штаб-ротмистр фон-Рейнгард: «Это плохая шутка, — сказал он, — это предвещает много плохого и уничтожает надежду на мир. Этот пожар не неосторожность наших, это дело рук наших противников, решивших пожертвовать Москвой, чтобы погубить нас».
Скоро пламя появилось и в предместье города, возле нас; оно осветило нас и всю окрестность; с увеличением света и пламени исчезла наша воскресшая было бодрость, и из яркого света мы тем печальнее глядели в темное будущее».
Взрыв был действительно мощный, это рванул пороховой склад у Симоновского монастыря. У нас есть косвенные данные о том, кто его уничтожил — судя по некоторым мемуарным свидетельствам, его подорвала спецкоманда во главе с одним из самых прославленных партизан и диверсантов 1812 года Александром Фигнером.
Вряд ли агенты Ростопчина оставались в городе все дни пожара. Между тем, не стоит забывать, что кроме сознательных поджигателей в городе оставалось множество самых что ни на есть обычных мародеров, как местных, так и французских, и значительная часть этих людей была пьяна. Так что не стоит удивляться, что новые очаги пожара возникали постоянно.
В деревянном городе, оккупированном большой армией, пожары легко начнутся естественным образом. Тем более, костры жгли часто прямо на улицах, а пожарной службы более не существовало. Наконец, дома поджигали зачастую сами мародеры — облегчения грабительства ради и веселья для.
Тушение крайне осложнялось простым обстоятельством: «великая армия» к тому моменту уже перепилась и обратилась в охотничьи команды, которые увлеченно грабили город. Даже элита французской армии — гвардейцы, охранявшие Кремль — были изрядно поддаты и заботились больше о кушаньях и добытых ими богатствах, чем об охране крепости. Все они, по словам очевидцев, щеголяли в русских шубах, и буквально упивались реками вина.
Вино и водка буквально текли по улицам. У Гостиного двора разыгрывалась вообще фантасмагорическая сцена: часть здания горела, в другой — грабили и тут же торговали и менялись награбленным. Некоторые полковники пытались (без особого успеха) навести дисциплину, другие сами организовывали рейды за добром.
15 сентября в Москве со всех концов занимались новые очаги пожара. В ночь на 16 поднялся ветер, и тут пламя охватило почти весь город.
Этот великий пожар поразил и самого Наполеона, который метался по Кремлю, восклицая:
«Какое ужасное зрелище! Это они сами! Сколько дворцов! Какое необыкновенное решение! Что за люди! Это скифы!»
Из Кремля было видно, как полыхает город. Вскоре загорелись некоторые части самого Кремля. Французы отчаянно старались сохранить хотя бы саму крепость. Наполеона попытались эвакуировать из Кремля; это поначалу не удалось, но в итоге использовали подземный ход Тайницкой башни. Через Волхонку и Арбат он добрался до Дорогомиловского моста, и оттуда — до Петровского дворца. Весь путь, занявший два часа пешком и верхом, император и его кортеж проделывали среди настоящих стен огня.
Солдаты, стоявшие вокруг Петровского дворца, были «одеты по-татарски, по-казачьи и по-китайски», многие — в женские или священнические одежды, «всюду играли на пианино, скрипках и гитарах» и, само собой, очень много пили. Со стороны центра Москвы доносился рев пламени.
Москва полыхала и 16 сентября, и на следующий день. Правда, 17 числа полил дождь, который затушил часть очагов. Однако пожар был такой силы, что он продолжался даже до 18 сентября. Город смердел гарью, руины были покрыты грязью, и пьяные солдаты располагались лагерем среди них, поедая лошадиное мясо с серебряных блюд.
Между тем, в Москве погибло за эти несколько дней множество людей. Больше всего споров вызвала судьба русских раненых.
Сгоревшие заживо
Кутузов, оставляя раненых в Москве, уж конечно не рассчитывал, что Ростопчин начнет сжигать город. Очаги, вызванные подрывом русскими пороховых складов, были локальными, и не вызвали большого пожара. Обвинения в адрес фельдмаршала по поводу поджога Москвы попросту безосновательны. А вот возгорания, случившиеся, когда за дело взялись агенты Ростопчина и мародеры, сыграли в судьбе раненых самую драматическую роль.
Для начала, стоит отбросить крайние оценки числа раненых и погибших. В литературе часто гуляют цифры в 20, 30 и спасибо, что не 50 тысяч. В реальности произошло вот что.
Значительную часть раненых русские все же из Москвы вывезли. Большая часть этих людей была ранена при Бородине. Многие раненые были уже выздоравливающими, и могли сами передвигаться. Часть отправили транспортами в Коломну и оттуда на Рязань, другие выходили пешим порядком. Всего изначально в Москве сосредоточилось до 30 тысяч раненых, из них 10-15 тысяч остались в Москве к моменту занятия города французами.
К 15 сентября французы учли 6 тысяч пленных раненых и отставших. В сумме их было значительно больше.
Раненые были сосредоточены в нескольких госпиталях. Наиболее трагической оказалась судьба размещенных в Кудринском Вдовьем доме. Там находилось до 3 тысяч человек. Во время пожара сгорели главный корпус, флигели, все постройки. К тому моменту там находились только один писарь и один солдат, все остальные «вольнонанятые караульщики» разбежались. Спаслись те, кто смог выбраться во двор и сад самостоятельно. Однако около 700 человек пали жертвами пожара.
В других местах события развивались по схожему сценарию. Французы относились к раненым как повезет. В хорошем случае русские раненые попадали под покровительство французских медиков и командиров и эвакуировались ими из Москвы — хотя бы и под конвоем в качестве простых пленных. В плохих — погибали от рук мародеров или просто от голода и лишений.
Кроме того, многие легкораненые разбежались и выбрались из Москвы сами, а то и превратились в разбойников. К моменту, когда русская армия вернулась в Москву, в городе удалось застать не менее 2,5 тысяч человек.
В целом, число погибших раненых может быть определено лишь приблизительно. Подсчеты затруднены тем фактом, что часть выбралась из Москвы самостоятельно, многие — погибли чуть позже, хотя им формально удалось спастись от пожара.
В целом, у нас есть не так уж много надежных цифр. Владимир Земцов, автор лучшего к данному моменту разбора вопроса о судьбе раненых, полагает, что в Москве по всем причинам (пожар, собственно раны и болезни, гибель по насильственным причинам) погибло до 6 тысяч русских раненых. Это намного меньше, чем несообразные цифры, которые можно встретить в литературе. Но согласимся, это очень много.
Процесс поджигателей
Наполеон считал важным сразу отбиться от любых обвинений в сожжении города; к тому же, пожар лишил его армию огромных запасов продовольствия и немалых — пороха. Так что в старой столице быстро начались суды. Некоторых поджигателей, мародеров и тех, кого в этом просто заподозрили, расстреляли на месте (самые жесткие приказы вообще обещали казнь любому, кого застигнут с факелом), некоторые погибли от учиненных ими же пожаров.
Но Бонапарт хотел именно процесса по всем правилам. Наполеон говорил о 300 и даже 400 расстрелах, но для показательного процесса было отобрано 26 человек. Вести его был должен главный судья Великой армии генерал Жан Лоэр.
Процесс, прямо скажем, не был шедевром правосудия. Защита отсутствовала как таковая, а выводы комиссии Лоэра местами прямо противоречат тому, что нам известно по фактам: так, там упоминается о том, что «800 преступников было выпущено с тем, чтобы они подожгли город». Впрочем, тезис о поджоге Москвы по приказу Ростопчина следует признать в итоге верным.
К расстрелу приговорили 10 человек. Один из них был поручиком ополчения (Петр Игнатьев), один — рядовым полицейским (Алексей Карлум), остальные — обычные горожане простого звания. Кроме того, 16 человек приговорили к заключению в тюрьму как «недостаточно изобличенных». Опять же, с точки зрения юриспруденции это нонсенс (человек или виновен, или нет, в первом случае он должен понести наказание по полной программе, во втором — не должен вообще), но с точки зрения целесообразности — другое дело. Из этих 16 половина — московские полицейские, остальные, опять же, обычные горожане.
25 сентября приговоренных к казни расстреляли у стены Новодевичьего монастыря. Расстрелянных привязали к столбам, с табличками «Поджигатели Москвы». Тем временем, Наполеон сочинял очередной бюллетень, в котором широким жестом обвинял Ростопчина в невиданных масштабах поджигательства — там уже фигурировали 3 тысячи отпущенных из тюрем и 6 тысяч агентов-поджигателей. Бонапарт поносил Ростопчина на все лады, и изо всех сил старался отвести от себя обвинения в какой бы то ни было причастности к пожару.
В целом процесс поджигателей скорее производит впечатление показухи. Во-первых, из числа расстрелянных в Москве французами десять казненных по итогам формального процесса составляли ничтожно малую часть: в целом французы перестреляли в качестве поджигателей — истинных и мнимых — несколько сот человек. Кстати, из тех немногих лиц, перечисленных Нарышкиной как людей, которых Ростопчин привлек к поджогам, один пропал без вести в Москве, а один реально был расстрелян французами. Но в целом чаще всего расстрелы совершались без всякого суда, а единственный процесс трудно назвать полноценным.
По Москве прокатилась волна внесудебных казней. Поскольку в Великой армии действовал приказ об уничтожении всех уличенных в поджогах, солдаты себя не стесняли. Арестованных расстреливали, вешали, не утруждая себя следственными действиями.
Как минимум часть убитых, судя по описаниям, явно прихватили «до кучи» — достаточно было подозрительно выглядеть или вообще разводить огонь (огонь, само собой, разводили и чтобы согреться). Суммарно в качестве поджигателей было казнено несколько сот человек; сколько из них реально таковыми являлось — неизвестно.
Пепел Москвы
Пожар длился около недели. За это время выгорело 6496 из 9151 жилых домов, 8251 лавка, монастыри, дворцы… Словом, эффект был просто катастрофическим. Сгорел Московский университет с библиотекой, также и библиотека графа Бутурлина в Лефортово, 122 из 329 церквей.
Удалось отстоять от огня Воспитательный дом в Китай-городе — во многом благодаря усилием Ивана Тутолмина, его директора, оставшегося в Москве. Сравнительно мало пострадал Кремль. Но в целом опустошение было чудовищным.
Существовал ли серьезный смысл в этой жертве? Сомнительно. Значительная часть провианта в Москве уцелела в подвалах, и вообще, ущерб для боеспособности Великой армии оказался невелик. Фуража, в котором французская армия испытывала критическую нужду, там и не было изначально. Что касается провианта для людей, то в целом в период отступления Великой армии ее проблемой было не отсутствие провизии как таковое, а целенаправленные усилия русских по захвату или уничтожению складов, а также критические провалы в распределении имеющегося продовольствия.
Наполеон уже с острова св. Елены утверждал, что сожжение Москвы имело тяжелые последствия, но все-таки это уже больше относится к жанру поиска оправданий. Французские командиры от маршала Даву до одного из лучших историков войны 1812 года Шамбрэ говорят как раз о том, что пожар серьезных последствий для снабжения Великой армии не имел.
Гораздо серьезнее на французов подействовала сама Москва как таковая. В течение нескольких не то что недель, а дней Великая армия утеряла дисциплину и начала походить на орду кочевников после удачного набега.
Солдаты и офицеры, растерянно глядящие на пепелище, еще не знали, что главные их беды впереди. Для русских пожар Москвы стал не символом окончательной катастрофы в войне, а началом нового ее этапа. В дыму и пламени старой русской столицы проступали контуры роковой судьбы императора французов и его армии.
