Спасти от забвения
История одного частного исследования блокады Ленинграда
Обычная москвичка, услышавшая по телевизору циничную фразу о «блокадниках без идеологии», не стала возмущаться в соцсетях — она пошла искать живых свидетелей. Так Виктория Баженова, не историк и не архивист по профессии, начала собирать ту самую «идеологию» блокадного Ленинграда — историю невыносимого быта, которая становится невероятной, когда узнаешь ее детали
Проект «Блокада. Всегда со мной» — это частный музей в становлении, фильм из уникальной хроники и тихая миссия по спасению памяти, которую государственные институты зачастую теряют в архивах или сводят к паре хрестоматийных кадров. В интервью Станиславу Обищенко Виктория рассказывает, почему медаль «За оборону Ленинграда» иногда стоит 150 рублей, как найти подругу через 80 лет по фотографии в соцсети и зачем в осажденном городе нужна была чистая скатерть.
От кухонного стола к архивам: как рождался проект
— Вик, у тебя необычная история прихода к этой теме. Расскажи вкратце, как и почему ты стала собирать все эти свидетельства и артефакты?
— В 2014 году, когда мой супруг по долгу службы находился в Крыму, я постоянно смотрела телевизор, пытаясь понять, что происходит. В марте вдруг показали сюжет о блокадном Ленинграде, и голос за кадром произнес: «Блокадники жили без идей и идеологии». Эта фраза настолько меня поразила. Я, имея опыт работы на телевидении, понимаю: эту фразу услышали как минимум пять человек, она их не смутила, ее выпустили в эфир.
Для меня, москвички, в семье которой всегда говорили о войне и блокаде, это прозвучало как нож. Я знала книги Берггольц, я понимала, что там происходило. И эта фраза так резанула слух, что я стала собирать воспоминания жителей блокадного Ленинграда, которые живут в Москве. Вот с этого все и началось.
— Та коллекция, которая у тебя сейчас есть… Расскажи, насколько сложно ее было собирать, с какими трудностями ты сталкивалась, и во что это превратилось из увлечения?
— Я помню тот вечер на кухне, когда думала: что можно сделать? «Блокадная книга» Гранина и Адамовича уже написана. Но мне хотелось сделать что-то без цензуры — в хорошем смысле. В тех воспоминаниях, что выходили в советское время, много быта, карточек, но мне хотелось раскрыть другую тему. Это же культурная столица, город Эрмитажа и великих музеев. Мне было интересно, как жили люди. Темой моего исследования я выбрала культуру и быт блокадного города.
Я больше всего узнавала у блокадников о том, как они проводили досуг. Даже когда я задавала страшные вопросы — про каннибализм, мне отвечали: «Ой, Вик, дураки были всегда, люди с отклонениями. А мы лучше расскажем, как ходили в филармонию».
У меня набралось столько рассказов, что я решила вести страницу, где делюсь этими историями. Мне было очень сложно: когда ты приходишь в организации блокадников и просишь встречу, к тебе сразу начинают присматриваться. «А что этой москвичке надо?» Что я только не слышала… Тогда я приняла решение записывать интервью с великими людьми нашего времени, которых связывает блокадное детство.
Как в осажденном городе танцевали, учились и нюхали «Душистый горошек»
— Давай пройдемся по тому, о чем ты услышала. Расскажи, как жили. Все раскручивают тему каннибализма, а как ходили в театры, создавали семьи?
Очень люблю рассказывать об этом школьникам и студентам. В блокадном Ленинграде работали школы. На начало 1941 года их было 571. В первую зиму осталось 139, но уже 4 мая 1942 года заработало еще 137 школ! Открылись хореографическое и музыкальное училища, кружки во дворцах пионеров. Эти дети еще дежурили на крышах, тушили «зажигалки», помогали в госпиталях. 15 тысяч детей получили медаль «За оборону Ленинграда».
Мне посчастливилось познакомиться с женщиной, чья мама руководила дворцом пионеров. Она говорила, что, может, такого расцвета педагогики больше и не было. Учителя понимали: дома находиться невыносимо, а в школе нужно было занять детей. Они придумывали игры, писали сочинения на полях книг — например, на пустых местах в томике Пушкина. Мечтали, куда поедут после войны.
Я узнала, что детские сады перешли на круглосуточный режим. Воспитатель становился мамой для 30–40 детей. Это колоссальная ответственность.
А еще я купила у букиниста подлинные книги приказов роддома. 1943 год, разгар блокады. Там есть запись от 8 декабря: медсестру Борисову Лидию Михайловну считать Волковой — с номером свидетельства о браке. В блокадном Ленинграде рождались дети и были свадьбы! За время блокады на свет появилось 95 тысяч детей и было зарегистрировано почти 15 тысяч браков.
И вот закладка у меня в этой книге — духи «Душистый горошек». Их выпускала блокадная парфюмерно-косметическая фабрика №4.
Как личные архивы и вещи с блошиных рынков становятся историей
— Смотрю на артефакты, которые ты показываешь. Откуда они? Почему этого нет в государственных музеях?
— У меня 11 книг Ольги Берггольц с автографами. Вот она пишет: «Я никогда с такой силой, как в эту осень, не жила. Я никогда такой счастливой, такой влюбленной не была». Все это — оригиналы.
Я много ездила по миру. В Париже на блошином рынке купила газету «Ле Пети Паризьен» от 9 сентября 1941 года с заголовком «Ленинград в блокаде». У нас тогда это словосочетание еще не использовали. Много привезла из Германии — часто в букинистических или даже в магазинах садовой мебели есть «специальная комната» с нашими фотографиями.
Ко мне часто обращаются букинисты, когда дети или внуки приносят им вещи на продажу. У меня отдельная боль — медаль «За оборону Ленинграда». У меня их порядка 50. Иногда их продают за 150–200 рублей. Понимаешь? Заплатить 150 рублей за то, чего стоило человеку… Я их скупаю. Моя мечта — открыть музей. У меня есть картина «Прорыв блокады» Серова, которая была в советских учебниках. Хочу сделать вокруг нее экспозицию, а одну стену посвятить этой медали — повесить все, что собрала.
И если кому-то не нужны такие вещи — несите в этот музей. Как сказал мне Василий Лановой (единственный неблокадник в моем фильме), молодежь должна знать, чего стоила эта Победа.
А еще у меня есть афиши. В октябре 1942-го пьесой Симонова «Русские люди» в Ленинграде открылся театр. Недавно букинист позвонил: «Знаешь, одна известная семья выбросила две афиши». Они занесли их ему, так как мимо мусорки шли. Это афиши Драматического театра (сейчас — театр Комиссаржевской) 1944 года. Я счастлива, что они у меня.
Я разрешаю на встречах трогать эти афиши, газеты. Надо чувствовать историю не по оцифровкам. Вот книга 1942 года. Ее можно было порвать и пустить на растопку, спасти жизнь. Но ее сохранили, потому что она спасала души.
Как находки в архивах возвращают память и соединяют судьбы
— Были ли случаи, когда ты находила вещь, а потом находился человек, кому она принадлежала?
— Была удивительная история. Одна блокадница рассказала мне, что в блокаду были елки, и ее водили на елку в Институт Герцена 1 января 1942 года. Я полезла в архив и нашла фотографии той самой елки. Привезла их ей. Она смотрит и говорит: «Ты посмотри, это же я! Ты меня узнаешь?» Ей за 90… Я, естественно, говорю: «Конечно, узнаю!»
А еще я часто выкладываю купленные фотографии. Однажды выложила снимок полуразрушенного дома. Две девушки написали: они спросили у своих бабушек, и оказалось, это дом, где те жили до войны и дружили. После бомбежки их раскидало, одна попала к родственникам, другую отправили в детдом. И так, спустя почти 80 лет, они нашли друг друга благодаря фотографии в соцсети.
Зачем спасать пленки, которые никто не видел
— В твоем фильме много эксклюзивных кадров. Как они у тебя оказались? И в чем твое внутреннее осуждение происходящего в госархивах?
— Три года я ходила в архив кинофотодокументов, по один-два раза в неделю. Это физически тяжело: позитивы, негативы большие, все нужно устанавливать. В один день мне стало дурно — я очень много пересмотрела. Я увидела кадр, где молодой человек курит и бросает окурок о стену архива…
Я спросила: «А это все оцифровано?» Нет. То, что заказываешь на оцифровку — то и цифруется. Я открывала коробки и видела на них даты: 50-е, 60-е, даже 49-й год. Поняла, что нужно спасать. Я оцифровала в общей сложности около трех часов блокадной хроники. Мне страшно, что эти пленки могут быть утрачены.
Мы из раза в раз показываем одни и те же кадры — санки на Невском. Это страшный кадр, но хочется показать и другое. Например, хроника спектакля «Раскинулось море широко». 872 дня Театр музыкальной комедии не прекращал работу. Морякам Балтийского флота при вручении медали «За оборону Ленинграда» давали билет на этот спектакль.
«Блокада. Всегда со мной»: почему это не просто фильм
— Люди спрашивают, как называется фильм. Расскажи о нем и о тех, кто в нем снимался.
— Фильм называется «Блокада. Всегда со мной». Так же называется и весь мой проект. Я долго думала над названием. Когда человек посмотрит, он услышит, как Илья Резник говорит: «Я до сих пор помню запах лодки, на которой нас эвакуировали — дерева с металлом. Каждый день чувствую этот запах». Лариса Лужина говорит, что чувствует запах котлеты, которую ей дали в эвакуации за хорошо рассказанное стихотворение.
Я разговаривала не только с медийными персонами — Резником, Лужиной, Чилингаровым. Каждый день что-то напоминает им о блокаде.
Недавно была у блокадницы, ей 94 года. Она сказала: «Садись». Я села за стол без скатерти. Она: «Немедленно встань! Нельзя без скатерти!». Она объяснила: в блокаду стол был всегда без скатерти, чтобы видеть каждую крошку. Чистая скатерть — признак мирной жизни. И у нее каждый день новая скатерть. Вот так блокада до сих пор с ними. А теперь и со мной — я каждый день ищу материалы.
— Ты не думала создать фонд для сбора денег на оцифровку?
— Честно, нет. Слово «фонд» не у всех вызывает доверие. Я думаю о сообществе. Например, недавно продавали немецкую карту 1941 года, где отмечены районы Ленинграда с немецким населением. Она стоит 250 тысяч. Дорого. Я мечтаю открыть музей оригиналов, где можно будет увидеть эту хронику и потрогать историю.
Сейчас собираю фотографии архитектора Давыдова — их нет ни в одном архиве. Он в блокаду руководил группой, описывавшей ущерб, нанесенный городу. У меня около 20 таких уникальных снимков. Хочется собирать и продолжать.
