Революционеры, глава 9. Зимний кошмар
Рубежная дата Империи: как Кровавое воскресенье обозначило разлом, который не зарастет уже никогда
В наше время Кровавое воскресенье, события 9 января 1905 года в Санкт-Петербурге — это сюжет, известный в основном историкам. Однако тогда, в поздней Российской империи это событие переломало общество. Как сейчас 3–4 октября — это 1993 год, а 3 сентября — навсегда Беслан, так и на излете Российской империи никому не требовалось дополнительно объяснять, что имеется в виду под оборотом «9 января».
Скрытая лихорадка
В 1905 год Россия уже вступала в исключительно сложном состоянии. Страну разрывала целая масса нерешенных (и не решавшихся!) проблем. Земельный вопрос лихорадил село. Рабочие наливались яростью из-за низкой оплаты и тяжелейших условий труда. Политически активная часть населения требовала прав — Россия оставалась абсолютной монархией. На внутренние проблемы накладывалась Русско-Японская война. Экономика вообще войн не любит, а она еще и развивалась катастрофически, новости приходили одна другой хуже, и национальное унижение дополнительно подрывало престиж монархии.
Какое-то время социальные и политические требования выражались в основном, как сказали бы сейчас, через «лайки и репосты» — воззвания, разнообразные петиции, агитацию. Однако было вопросом времени и организационных усилий, когда эта активность выплеснется на улицы.
Одной из основных рабочих организаций в Петербурге было «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга». Основателем и безальтернативным лидером этой группы был священник Георгий Гапон. Нюанс: тайный агент полиции.
Организация Гапона была детищем Сергея Зубатова, вероятно, наиболее умного и прозорливого из тогдашних полицейских чинов. Зубатов считал, что энергию рабочего протеста нужно канализировать в социальные требования и борьбу за права в легальном поле. Тут стоит заметить, что у МВД и промышленников был разный взгляд на вопрос о том, что представляет угрозу для государства. Полицейские считали, что если капиталистам придется пострадать и потесниться, ничего страшного в этом нет. Сами капиталисты полагали, что рабочий должен трудиться больше, а просить меньше.
В декабре 1904 года произошли события, которые сами по себе могли остаться малозначительными, но на фоне того, что происходило в русском обществе, оказались роковыми.
На Путиловском заводе уволили рабочего, который посещал организацию Гапона, и заявили к расчету еще трех. «Собрание» решило защищать своих подопечных. Депутацию от «Собрания» с завода прогнали, считая, что это внутреннее дело предприятия. Тогда гапоновцы пошли по редакциям, подняли связи с градоначальником, Гапон лично переговорил с директором завода. Те, однако, продавливаться не стали. 3 января на Путиловском заводе началась забастовка.
Стоит отметить, что Петербургское общество фабричных и заводских рабочих было полностью легальной организацией, ее открытие происходило в присутствии петербургского градоначальника. Сама стачка также еще не создавала криминала. Официальная позиция правительства вообще состояла в том, что стачка велась организованно. Нарушений порядка не допускали, и власти относились к действиям рабочих даже покровительственно.
Однако требования рабочих расширялись: теперь они хотели уже восьмичасового рабочего дня, создания комиссии для разбора претензий рабочих (и которая имела бы право блокировать увольнение). Кроме того, рабочие потребовали отмены сверхурочных работ и их двойной оплаты, введения минимальной платы, улучшения санитарных условий. Директор завода Смирнов объявил, что требования такие он принять не может, и завод вообще разорится.
Но к забастовке присоединялись новые заводы. К слову, требования рабочих трудно назвать какими-то чрезмерными. Однако резко против выступило Министерство финансов. Жестче всего стороны уперлись в восьмичасовой рабочий день, возможность для рабочих влиять на определение размера зарплаты и правомерность увольнения людей.
Проблема в том, что заводское начальство ни на какие компромиссы не шло. Здесь уже был принципиальный момент: или отстаивать свой статус, или сдаться. И тогда Гапону пришла идея оформить общую петицию и провести демонстрацию к Зимнему дворцу, чтобы вручить ее лично царю.
Повар-голод подмешал им в жидкий суп довольно пороху…
Здесь он явно шел ва-банк. Дело уже явно выходило за рамки вопроса об увольнении одного, да хоть и четырех рабочих. И даже требования к дирекции Путиловского завода становились бессмысленными, когда речь шла о забастовке более чем 100 тысяч человек с разных заводов. Так что Гапон вместе с группой социалистов составил послание Николаю II.
Формально петиция, составленная Гапоном и его командой, выдержана в духе «Царь хороший, бояре плохие». Она вообще написана в стиле едва ли не нарочитом:
«Государь! Мы, рабочие города С.-Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты».
Однако за этим «гой еси» следовала внятная и весьма жесткая социалистическая программа. «Нулевое» требование — созыв учредительного собрания. За ним следуют практические пункты: свобода слова, печати, собраний, личности и совести; всеобщее государственное образование, освобождение политических заключенных, прогрессивный подоходный налог, передача крестьянам земли, охрана труда, восьмичасовой рабочий день, «свобода борьбы труда с капиталом» и государственное страхование рабочих.
Подачу петиции запланировали на 9 января (22 января по новому стилю) 1905 года, когда демонстрация должна была дойти до Зимнего дворца, чтобы император получил петицию лично из рук лидеров толпы, в первую очередь Гапона, конечно.
Все вместе эти требования были, кстати, по сути, невыполнимы. Петиция требовала резкого увеличения государственных расходов и резкого же сокращения рабочего времени. С другой стороны, ее можно считать декларацией о намерениях. Императора ставили перед необходимостью решить рабочий вопрос, но фактически Николай мог бы и утопить петицию в разговорах. Тут уж был вопрос тактики.
Проблема в том, что монарх, похоже, вообще не понимал, что происходит. О том, что спираль раскручивается, было известно за несколько дней до демонстрации, ее подготовка не была никаким секретом. Однако единственная идея, посетившая правительство, состояла в том, что надо выставить войска. Министр внутренних дел Петр Святополк-Мирский по крайней мере 8 числа располагал полным текстом петиции.
С Гапоном переговорили в Министерстве юстиции за два дня до вручения петиции. Ему дали понять, что добром эта история не кончится, но поп-провокатор уже закусил удила. Более того, Гапон обошел отделения своей организации и сказал, чтобы рабочие шли на демонстрацию с женами и детьми. Если желание провести шествие любой ценой еще как-то натягивается на логику «отступать некуда», то использование женщин и детей — это уже незамутненная мерзость, попытка рискнуть кровью невинных.
Почему Гапон пошел на это? Судя по всему, он уже не хотел быть просто особо ценным сексотом. Он почувствовал вкус власти над умами и в лучшем случае искренне собирался добиться облегчения участи рабочих такими массовыми шествиями. А в худшем — сознательно вел их на пули, рассчитывая возглавить массовое движение.
Правда, надо заметить, Гапон позаботился о том, чтобы мирная демонстрация реально была мирной: от рабочих требовали не брать даже перочинных ножей. «Ножом» была сама по себе толпа в 100–150 тысяч человек. При этом у Гапона была программа действий на случай, если царь петицию не примет: объявить, что царя больше нет, и спровоцировать массовый бунт.
Николай в этот момент находился в Царском Селе, вручать петицию было просто некому. Власти были захвачены врасплох.
Тут еще стоит заметить, что русский полицейский аппарат был куда сложнее, чем его часто рисуют. Петербургская полиция просто не имела возможности остановить стотысячную толпу. Это даже сейчас очень сложно сделать, а тогда ничего похожего на ОМОН не существовало. Аналога СОБР или «Альфы», который мог бы оперативно арестовать Гапона без того, чтобы спровоцировать свалку, тоже не было. К тому же, арест провокатора привел бы к массовым беспорядкам в любом случае.
Гапон посвятил последний день витийству, призывая всех идти к Зимнему дворцу.
В это время Святополк-Мирский отчаянно пытался решить, что делать. На совещании с участием градоначальника Фуллона и начальника департамента полиции Лопухина решить ничего не удалось, но в Петербург начали стягивать войска. Считалось, что вида солдат и казаков хватит, чтобы напугать толпу; а если что, в дело пойдут нагайки.
Вечером 8 января, фактически за считаные часы до начала всех событий, по городу расклеили, сколько успели напечатать, афишки с требованием никуда не ходить. Большинство людей эти плакатики просто не прочитало. Печатала их только одна типография градоначальства, остальные типографии бастовали. На арест Гапона так и не решились.
В ночь на 9 января Гапон с товарищами психологически готовились к тому, что произойдет утром. В правительстве самым решительным человеком оказался великий князь Владимир Александрович. Дядя императора был командующим гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. Этот полагал, что любую революцию проще всего утопить в крови. И это убеждение сыграло роковую роль.
Залпы над Невой
Утром 9 января люди начали группироваться около отделений гапоновского «Собрания». Настроение толпы было просто-таки религиозное: как выразился один из демонстрантов, хотели «как дети выплакать на груди отца свое горе». Шли с иконами, портретами Николая II, и вообще, если где-то в природе бывает социалистический крестный ход, то это был он.
Всего шли до 140 тысяч человек. Шли с Васильевского острова, с Петроградской (тогда — Петербургской) стороны, от Колпина, от Невской и Нарвской застав. Ожидался общий сход к двум часам дня. Гапон шел с толпой через Нарвские ворота. С процессией ехали конные городовые. Поначалу все шло чинно, и казалось бы, без намека на беду.
В 11:30, буквально метрах в 200 от Нарвских ворот перед толпой начала резко перемещаться конница. За ней стояли две роты пехотинцев. Кавалеристы проскакали сквозь толпу, но та успела расступиться. Всадники снова поскакали к воротам. Толпа качнулась и двинулась за ними.
До Нарвских ворот не дошли метров 100, как послышался звук трубы. Помощник пристава Жолткевич, шедший в голове колонны, понял, что сейчас будет, поднял руку и крикнул «Подождите!»
А затем началась стрельба.
После первых нескольких залпов упали человек 40, включая Гапона. Он, однако, не был серьезно ранен, и его увел с поля «боя» эсер Петр Рутенберг. Другим так не повезло. Под пули попали околоточный (убит) и помощник пристава (ранен в грудь). Толпа разбегалась. Пули ранили нескольких человек, которые вообще не имели отношения к шествию. Так, например, подстрелили официанта в ресторане.
У Нарвских погибли 34 человека.
На Шлиссельбургском шоссе все получилось проще: там людей просто разогнали казаки нагайками и шашками плашмя. Так шествия с южных окраин Петербурга разогнали задолго до того, как они пришли в центр города.
Но другое дело сам центр. География Петербурга довольно затейливая. Дворцовая площадь находится совсем близко к Неве; тут же сходятся несколько больших речных островов. Западнее всех Васильевский, и оттуда по Университетской набережной шла колонна, чтобы перейти по мосту к Дворцовой площади. Восточнее — Петербургская, она же Петроградская сторона, оттуда в центр ведет свой мост. К Петроградской стороне примыкает отдельный остров, на котором стоит Петропавловская крепость. А еще восточнее Выборгская сторона: оттуда можно двигаться через Неву прямо в центр, а можно перейти по отдельному мосту на Петроградскую (там, где сейчас пришвартован крейсер «Аврора»). И уже оттуда опять же через мост — в центр и ко Дворцовой. Все это достаточно близко расположено, идти недалеко, но — только через мосты, перекинутые через Неву и ее рукава, или по льду.
На Петербургской стороне толпа не дошла до Невы: она остановилась на Каменноостровском проспекте, не дойдя до Троицкого моста. Снова убитые, раненые; кавалерия разогнала остатки колонны, и кроме того, прогнала толпу, шедшую через Сампсониевский мост туда же, на Петербургскую сторону от Выборгской.
Но все это блекло по сравнению с тем, что произошло западнее, на Университетской набережной Васильевского острова.
Тут толпа была атакована казаками, но не поддалась. Толпу отбросили в глубину Васильевского острова. Однако люди стали строить баррикады. Мало того, толпа разгромила оружейную мастерскую, — там, правда, нашли шашки, сабли и даже старинные ятаганы. Кроме того, отбирали оружие у городовых и военных, которых сумели застать поодиночке.
Первую баррикаду соорудили из шкафов, досок, кирпичей, телеграфных столбов, даже дров. Разобранные баррикады собирали снова на других улицах. На окончательное подавление восстания в этом районе ушло еще некоторое время.
Как будто мало всего этого, часть людей все-таки смогла пробраться на Дворцовую площадь; туда даже пронесли какую-то из копий петиции. В два пополудни их разогнали залпами винтовок пехоты и нагайками казаков. Оттуда многие побежали на Невский проспект, куда тащили и раненых. Начался жуткий беспорядок, в конце концов, военные разогнали толпу и здесь.
На Васильевском еще догорали бои за баррикады, но главное уже совершилось.
Империя стреляет в себя
Судя по всему, автором идеи стрелять на поражение был великий князь Владимир Александрович. Если это так, то можно сказать, он расстрелял не только демонстрантов, но и будущее дома Романовых. Как минимум, он отвечает за действия вверенных ему войск, даже если стрельба была чьей-то частной инициативой.
Этот день навсегда остался в истории как Кровавое воскресенье. Департамент полиции сообщил о 130 жертвах, и этот подсчет опирался на поименные списки, так что вероятнее всего, был верным.
Погибшие не были экстремистами. Они не были идейными революционерами. Потери полиции исчерпывались убитым и тяжелораненым, и в них стреляли военные заодно с демонстрантами. У армии не было убитых. Фактически полегли люди, не имевшие при себе оружия и не имевшие планов захвата власти, — невинные жертвы в самом прямом смысле.
А самым убойным политическим результатом злосчастного дня, результатом, имевшим последствия для судьбы всей империи, стал обвал авторитета самодержавной власти. И здесь приходится сказать о роли Николая, вернее ее отсутствии. Император, знающий, что затевается нечто угрожающее, не может оставаться в стороне от событий, не может делегировать свои полномочия другим. Дневниковая запись «Господи, как больно и тяжело!» по итогам 9 января, конечно, говорит о том, что Николай — живой человек. Но царь на то и самодержавный монарх, чтобы в острый момент быть впереди, во главе страны. Тем более, что Николай упорно торпедировал все попытки поставить рядом с собой еще какой-то центр власти.
Петиция, которую тащил в Зимний дворец Гапон, была неприемлема, в том числе потому, что никакое государство — республика, монархия, что угодно — не может позволить управлять собой толпе с самозваными народными вождями во главе. Но между капитуляцией и стрельбой есть широкое пространство решений. Николай, однако, не принял никакого решения вообще и предпочел просто отсутствовать на месте главных событий.
В отставку в итоге ушли петербургский градоначальник Иван Фуллон и министр внутренних дел Петр Святополк-Мирский, который собирался уходить и так. И это вся ответственность за бойню на 130 трупов. То, что Николай сделал дальше, лежит уже просто за гранью разумного и показывает, насколько прискорбно прочным был информационный пузырь императора. 19 января монарх выступил перед депутациями заводов и фабрик и заявил, что Кровавое воскресенье было бунтом. Но:
«Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их Мне, а потому прощаю им вину их», — заявил император.
Некоторые разумные и гуманные шаги царя после расстрела (например, выплата пособий семьям погибших и пострадавших, оплата лечения раненых) последовали, но оказались в итоге в тени тех действий и реплик, которые лишь дополнительно дискредитировали дом Романовых.
Буквально в ближайшие недели Россия рухнула в пожар революции, который потрясет ее до основания.
