Революционеры, глава 8. Падение Гапона
Георгий Гапон стал символом предательства. А ведь когда-то он подавал блестящие надежды
«Товарищи, братцы! Не верьте тому, что слышали! Я по-прежнему за вас!». — эти слова произнес священник Георгий Гапон. Больше он никаких слов не произнес, потому что его удавили. Так завершилась жизнь человека, само имя которого стало синонимом провокации и мерзости.
Правдоруб в рясе
Родился он под Полтавой в ничем не примечательной, но зажиточной крестьянской семье. Мальчик был неглупый, развитый, родители сочли, что он годен не только растить скотину. И юный Георгий направил стопы в духовное училище.
Там он увлекся религиозными идеями Льва Толстого и вообще был не слишком примерным учеником. Однако теологом Гапон был неплохим, и помаленьку у него даже сложился личный круг ценителей его проповедей. Он получил место в церкви при полтавском кладбище, и какое-то время благополучно проповедовал.
В 1898 году Гапон захотел поступить в Духовную академию в Санкт-Петербурге. Для этого он отправился на прием к обер-прокурору Святейшего Синода Константину Победоносцеву. Победоносцев – ортодокс, консерватор, вызывавший ненависть социалистов и либералов, а главное — человек, в духовном мире почти всесильный, конечно, мог помочь молодому человеку. Интересно, что он оказался более широких взглядов, чем ему приписывали. Гапону позволили служить в церкви Галерной гавани и приняли в академию.
В своей церкви Гапон постоянно работал с людьми с социального дна. Нищие, самые бедные рабочие, воспитанники Ольгинского сиротского приюта. Именно приют паче чаяния и оказался местом, где Гапон чуть не погубил репутацию в первый раз.
Сначала все шло прекрасно: попечителями заведения были богатые и знатные женщины, с которыми Гапон перезнакомился. Среди его новых контактов был также главный попечитель детских приютов Николай Аничков, с ним даже завязалась дружба. Но затем случилось неожиданное. Гапон был вдовцом, а теперь сошелся с бывшей воспитанницей Александрой Узладевой. Они начали жить вместе, и когда все стало известно, разразился скандал. К тому моменту Гапон уже стал в Петербурге фигурой хоть и второго ряда, но не совсем безвестной.
И вот, его отчислили из академии, грозят лишением сана. Что теперь будет? Ничего, как выяснилось, страшного, если у тебя найдутся новые друзья. Жизнь Гапона резко меняет траекторию: его замечает политическая полиция.
Под колпаком Зубатова
Гапон попался в сети знаменитому Сергею Зубатову. Сыщик, который планировал развалить революционное подполье с помощью контролируемого рабочего движения, заметил, что Гапон харизматичен, неглуп, и может оказаться полезным.
Священник находился в самом что ни на есть неустойчивом положении. Для аристократок он был уже позавчерашней новостью. С Аничковым поссорился, побранив его приюты. Из академии выгнали. Зубатов нашел для него новую работу.
Чтобы угнать революцию у революционеров, требовались собственные харизматичные лидеры толпы. Гапон позднее уверял, что Зубатову не доверял, но первые сто рублей взял у него не артачась. Сыщик предложил ему возглавить Общество взаимопомощи рабочих механического производства – одну из ячеек карманной оппозиции. Положение Гапона выглядело откровенно двусмысленным, но фарш назад не провернуть. К тому же священнику, возможно, искренне понравилась идея легальной борьбы за социальную справедливость.
Гапон учредил чайный клуб, получал деньги на прессу и книги, служил тюремным священником, и тратил на свои собрания даже часть собственных денег. Его популярности не мешал даже сухой закон на собраниях.
В академию его вернули. Словом, это было золотое время. Пока Гапон окормлял рабочих, Зубатова с хрустом сжевал конкурент по аппаратной борьбе министр внутренних дел Плеве, и тот удалился в частную жизнь. Затем эсеры убили и самого Плеве. Однако все эти пертурбации не сказались на Гапоне. Полиция считала, что он у нее в кармане: зачем ломать то, что работает? Гапон учредил Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга — этакий протопрофсоюз.
Другое дело, что Гапону постоянно приходилось балансировать. Полиция считала, что политика на его собраниях неприемлема, и почему бы ему не унимать крамольные беседы.
Но вот рабочих-то политические разговоры как раз интересовали. В этом вообще состояла неустранимая проблема зубатовских практик: полностью отключить рабочим интерес к политике он не мог. Однако пока что Гапон ухитрялся угодить и тем, и этим. Правда, в его предприятии уж очень много оказалось завязано на личность. Аналогичные клубы в Москве и Киеве не имели большого успеха. Так все продолжалось до января 1905 года.
Поход под расстрел
В январе 1905 началась забастовка из-за увольнения нескольких человек с Путиловского завода. Среди инвектив в их адрес были вообще повышенная общественная активность, и в частности — членство в собрании Гапона. На фоне всех прочих событий в России рабочие и сами гапоновцы отреагировали максимально жестко. Путиловский завод и Петербург потрясла забастовка: 12 тысяч, затем 26, в итоге до 100 тысяч человек бастовали. Гапоновская паства стояла в первых рядах.
Оба стула, на которых сидел Гапон, с треском разъезжались. Власти не простили бы, окажись он во главе настоящего протестного движения, пассивности не извинили бы рабочие. Надо отдать должное: просто сесть сиднем и жать своей судьбы он не стал.
Гапон решил оседлать волну и вышел с программой радикальных реформ. Причем решил, что подавать эту петицию нужно лично царю.
Претензии рабочих, оформленные Гапоном, были очень разнообразными. Восьмичасовой рабочий день, повышение зарплаты для женщин, создание специальных органов для разбора жалоб рабочих на администрации, отмена сверхурочных и т.д. и т.п. Однако в нее включили еще и пункты о созыве Учредительного собрания, отмену сословий, политическую амнистию, прекращение войны с Японией. Если первую часть власти еще могли бы обсуждать (она вообще-то была выдержана в духе формулы «хороший царь, плохие бояре»), то политическая часть для Николая II была бы трудновыполнима.
Зубатов бы, вероятно, поседел, если бы увидел, что происходит. Кстати, для экспромта программа Гапона была уж очень хорошо продумана, и вряд ли собственно фабричные потребовали включить в список требований введение подоходного налога и тем более «Учредилку» со всеобщим голосованием. Проблема в том, что Гапон, решив, что он здесь власть, совершенно не подумал о плане «Б». А стоило.
09 января толпа в 100–150 тысяч человек пошла к Зимнему дворцу вручать петицию. Сам Гапон полагал, что если император ее не примет, выйдет народный бунт. В город стягивались войска. Беда в том, что правительство само было выбито из равновесия, и руководствовалось скорее эмоциями, чем здравым анализом обстановки.
Толпа с иконами и потретами императора во главе с Гапоном шла к дворцу, но по дороге встретилась с солдатами.
А те возьми и открой огонь.
События 9 января 1905-го — триллер, достойный отдельного повествования. Однако сейчас важно, что гапоновский марш обернулся гибелью не менее 130 человек и минимум тремя сотнями раненых. Людей рубили шашками, избивали нагайками, топтали лошадьми, и главное, расстреливали из винтовок. Гапон с легким ранением укрылся на квартире Максима Горького.
Сколь веревочка ни вейся…
После побоища Гапон уехал за границу. Само по себе словосочетание «девятое января» в оставшееся империи время было понятно без дополнительных уточнений и стало рубежной датой. Посреди Петербурга лояльных, преданных царю подданных царские войска перестреляли как куропаток. Лично Николай II и идея монархии в целом получили в России страшный удар от Кровавого воскресенья.
Гапон же отмокал в Швейцарии. Он успел познакомиться со множеством лидеров революционного движения, однако быстро обнаружил себя ненужным. В России его бы просто посадили. В отрыве от своей паствы он был безвреден правительству и не нужен радикалам. Большевикам с их фанатизмом и жесткой дисциплиной он не подходил. Эсеры имели опыт настоящих силовых действий, и Гапону только предстояло стать для них серьезным партнером.
Тогда беглый священник попробовал разжечь вооруженное восстание в Петербурге. Под это дело закупили огромное количество оружия. 16 тысяч винтовок, 3 тысячи револьверов, 3 миллиона патронов, 3 тонны динамита и пироксилина. Под перевозку выделили пароход «Джон Графтон». Может возникнуть резонный вопрос: откуда деньги? И тут все до тошноты просто: Гапон продался еще и японцам.
Русско-Японская война продолжалась, и страна самураев выделила некоторые средства для общего изнурения России. Гапон был уверен, что восстание в Петербурге действительно поднимется. Но на западе Финляндии пароход с оружием прозаически сел на мель. «Контрабанда любви» в Россию сорвалась.
Осенью 1905 года Гапон тайно приехал в Россию, но был обнаружен. Однако правительство решило не хватать попа сразу же, и снова использовать его в роли карманной оппозиции. Гапон снова согласился. Его жизненная эволюция выглядит просто трагично. В начале жизненного пути он, сколь можно судить, искренне и пылко боролся за улучшение жизни окружающих. А теперь просто продавался всем, кто хотел бы его купить.
В новом качестве Гапон собрал на съезд остатки своих сторонников. Он рассчитывал на свой статус властителя умов, и поначалу не прогадал. Теперь он, понятно, агитировал за ненасильственный протест. Казалось, все идет хорошо — он снова начал набирать популярность.
Но иногда бывает, что тебе просто не везет. Один из товарищей Гапона украл у него 23 тысячи рублей и бежал. Деньги удалось вернуть, но покуда они путешествовали по стране, о них начали шушукаться. Репутация Гапона опять начала страдать. Ну а правительство на фоне революции 1905 года полностью охладело к любым формам рабочей организации, хоть бы и демонстративно подконтрольным. Гапон попытался продать себя полиции в качестве источника сведений о террористическом подполье и для начала завербовать эсера Рутенберга, который 9 января 1905 года спас ему жизнь. Однако полковник Герасимов, с которым он вел переговоры, отнесся к этому предложению с крайним скепсисом:
«Гапон просто болтает вздор. Нет сомнений, что он готов все и всех предать, но — он ничего не знает. Это — неопасный враг, а бесполезный друг».
Тогда Гапон решил продать себя… эсерам. Он пошел к тому самому Рутенбергу и сообщил о своей вербовке. Но предложил теперь использовать себя в качестве агента, который позволит эсерам потрясти уже правительство. Рутенберг тут же сообщил об этой инициативе товарищам по борьбе.
На несчастье Гапона, террористическое движение возглавлял Евно Азеф, который в свободное от терактов время сам был суперагентом полиции. Гапон со своими попытками хоть кого-то предать выглядел мелкой, но противной проблемой уже для всех. И оставалось только ждать, доберутся до него первыми полицейские с кандалами или революционеры с браунингами.
Рутенберг пригласил Гапона в дачный поселок Озерки, тогда бывший пригородом Петербурга. Кроме Рутенберга в дачном домике спрятались вооруженные рабочие. Когда Гапон явился, Рутенберг невзначай спросил, а что будет, если рабочие узнают про его сношения с полицией?
«Ничего они не знают. А если бы и узнали, я скажу, что сносился для их же пользы», — ответил Гапон.
Рутенберг снова спросил:
«А если бы они узнали все, что я про тебя знаю? Что ты выдал меня, что ты взялся соблазнить меня в провокаторы, взялся узнать через меня и выдать Боевую организацию?»
Гапон заявил, что этого никто не знает, узнать не может, и все, мол, будет хорошо. Тогда в комнату вошли четверо. Гапон яростно отбивался, но кончилось все так, как должно было: его удавили и повесили.
Рутенберг скрылся, полиция так и не нашла убийц. Гапон так и висел на позабытой даче — довольно долго, пока не нашли.
Его закопали в присутствии примерно 200 человек, так и не поверивших, что хоронят предателя. Человек, начавший жизнь с искренней борьбы за облегчение участи ближних, закончил как последний негодяй. И само имя его стало символом предательства и мерзости.
