Вспышка в Новосибирске: бактерия, чиновники и трупы на могильниках
Эпидемиолог Лисицын пытается разобраться в непрозрачной истории с заболевшим в Сибири скотом
Ситуация, о которой не кричат
В Новосибирской области разворачивается эпизоотическая драма с признаками административного провала. Из-за вспышки пастереллеза — острой бактериальной инфекции — у фермеров и частников забивают скот. Формально — чтобы купировать заразу. Фактически — происходящее все больше напоминает классический сценарий, когда болезнь животных усугубляется болезнью системы принятия решений.
Первое, что нужно понимать о ситуации: пастереллез — это бактериальная инфекция. В отличие от вирусов (вспомним африканскую чуму свиней или ящур), которые часто не оставляют выбора, кроме тотального забоя поголовья, бактерии лечатся. И вакцинируются.
Для пастереллеза существует четкий регламент. Ещё 31 октября 2022 года вышел соответствующий приказ, где черным по белому расписано, что делать при вспышке. И главное в этой инструкции — лечить и вакцинировать. Забой — крайняя, а не стартовая мера.
Однако в Новосибирской области, судя по поступающим сигналам, пошли другим путем. Причем с нарушениями, которые уже попахивают не эпидемиологией, а статьей Уголовного кодекса.
Снег, дикие звери и перевернутая причинно-следственная связь
Официальная версия, которую транслируют местные власти, звучит красиво: была суровая снежная зима, дикие животные потянулись к людям за едой и, соответственно, занесли заразу в стада. Версия для соцсетей, рассчитанная на жалостливого обывателя. Но давайте включим аналитику.
Во-первых, снежные зимы в Сибири — это не аномалия, это норма. Надо называть вещи своими именами: там не Сочи.
Во-вторых, и это главное, дикие животные могли стать переносчиками уже ПОСЛЕ того, как началась вакханалия с забоем. Судя по сообщениям с мест, скотомогильники оказались не готовы к утилизации. Трупы забитых животных не закапывают по правилам (с негашеной известью, на должную глубину, с дезинфекцией). В итоге эти импровизированные кладбища превратились в бесплатные столовые для диких зверей.
И вот теперь картина маслом: волки или лисы, наевшиеся инфицированных туш, разносят заразу по округе. Что было первым — курица или яйцо? Дикие животные заразили скот, или скот заразил диких животных через бездарно организованную утилизацию? Следственный комитет мог бы прояснить, но пока тишина.
Карантин, компенсации и «добрая воля» руководства
Что должно происходить по закону? В очаге вводятся карантинные мероприятия. Запрет на вывоз необработанного мяса и сырого молока. Пастеризация и термообработка убивают возбудителя, так что колбаса и тушенка безопасны.
Но есть нюанс с молочными коровами. Стоимость животного и упущенная выгода от надоя в разы выше, чем компенсация за «мясной вес». Здесь начинается зона коррупционных рисков: как оценивать ущерб, кому платить, а кому — «извините, бюджет не резиновый».
Решается это все назначением независимого контроля. Желательно — из федерального центра, чтобы местные администрации не покрывали «своих» и не экономили на погибающих фермерах.
Кстати, вакцинация от пастереллеза существует. И ее нужно было разворачивать в промышленных масштабах еще месяц назад, как только запахло жареным. Сейчас же, по принципу «хватаемся за все сразу», начали прививать скот от ящура — вирусной инфекции. Логика тут есть: пастереллез бьет по иммунитету, и на ослабленный организм может наложиться вирус. Но выглядит это как судорожная попытка заткнуть дыры.
Угроза для человека: бояться или нет?
Пастереллез — зооноз, то есть передается человеку. Но степень опасности для людей сильно преувеличена. В год по стране регистрируются единичные случаи. Даже во время крупных вспышек число заболевших редко переваливает за сотню, и это те, кто непосредственно работал со скотом.
Смертность у людей кратно ниже, чем у коров (у тех без лечения — до 70%). Лечится антибиотиками.
Заразиться можно контактным путем: через кровь, слизь, при разделке туш. Достаточно царапины на руке, которую лизнула корова. Или съесть плохо прожаренный стейк. Или выпить сырого молока. Чтобы заразиться через неповрежденную кожу, придется обниматься с буренкой полчаса — но таких любителей экстрима, надеемся, не найдется.
Довесок: бешенство на Алтае
Пока Новосибирск разбирается с пастереллезом, соседний Алтай вводит карантин по бешенству в 28 населенных пунктах. Связь здесь прямая и печальная.
Дикие животные, которые дорвались до трупов на скотомогильниках, активно мигрируют. Среди поголовья лис, волков и куньих всегда курсирует бешенство. Обычно оно дремлет в популяции, но когда звери сбиваются в стаи у источников легкой добычи (читай — у неохраняемых свалок с павшим скотом), начинается перекрестное заражение.
Бешеные лисы кусают здоровых, те разносят заразу дальше. Домашние собаки, контактирующие с дичью на выгуле, заносят вирус в села.
И опять мы видим системный провал: осенью, кстати, уже фиксировалась нехватка ветеринарных вакцин от бешенства. Тогда на это, видимо, не обратили должного внимания. Сейчас регионы пожинают плоды.
Цифры и масштабы: 90-е возвращаются?
Сводка печальная: Новосибирская область — 42 очага (пастереллез + бешенство), Алтай — еще 28. Суммарно 70 территорий, где введен карантин.
Чтобы понимать масштаб: таких вспышек бешенства в России не было лет 20, а то и 25. В 90-е, в период развала сельского хозяйства и ветеринарного надзора, подобное случалось, но тогда и учет был неточным.
Сейчас, в XXI веке, при наличии вакцин и регламентов, мы пришли к тому, что дикие животные спокойно пируют на трупах забитого скота, а инфекция расползается по регионам. Обиднее всего, что ситуацию можно было предотвратить еще полгода назад, вовремя обратив внимание на запасы вакцин и контроль за утилизацией.
Но, как обычно, гром грянул — мужик перекрестился. Только мужик в данном случае — фермер, который остался без коров, а креститься уже поздно: надо либо в суды, либо на выход из сельского хозяйства.
