Работайте, братья. И учитесь, и трудитесь. Современный Дагестан сложнее, чем его представляют
Фразу "Работайте, братья" включили в учебник по литературе. И это повод поговорить о Дагестане серьезнее, чем часто бывает
В новые учебники по литературе добавили фразу “Работайте, братья”. Она туда ушла в параграф о крылатых выражениях.
Фразу эту произнес Магомед Нурбагандов, полицейский из Дагестана. В 2016 году его захватили боевики, и попытались устроить шоу, требуя призывать коллег уходить из полиции. Дальше, вероятно, по их идее, Нурбагандов бы еще много чего сказал, только на первое же пожелание он ответил “Работайте, братья”, и агитация не состоялась. Нурбагандова террористы расстреляли. О том, какой отважный офицер работал у нас в полиции, мы, наверное, и не узнали бы, но эта запись оказалась среди всего прочего, что нашли на трупах боевиков после очередной операции.
И это повод поговорить об одной из самых сложных наших республик. О Дагестане.
Аул идет в город
Когда говоришь о Дагестане, начинают обычно с того, что там живет очень много народов. Что чистая правда, другого такого сложносочиненного субъекта нет; одних языковых семей три разных. Но, естественно, Дагестан неоднородный не только с точки зрения этнографии.
Дагестан распадается на несколько больших регионов: равнина не то же, что горы, Махачкала вообще отдельный мир. И еще — Дагестан это республика, где до сих пор далеко не завершена урбанизация. Республика намного более сельская, чем Россия в целом (45% против 75% в Дагестане). И процесс продолжается. А это приводит к тектоническим изменениям.
Город, в первую очередь Махачкала, впитывает огромную массу людей из сел. Население региональной столицы за 25 лет выросло почти вдвое — с 330 до 625 тысяч. Так же стремительно растет, например, Каспийск — с 70 до 133 тысяч. И это не внутренний рост, точнее, не только он. Города впитывают массу выходцев из сел. Они приносят в города нравы собственных общин, но и сами меняются, попав в лабиринт улиц. Дагестан — это республика, в которой доля людей с высшим образованием намного ниже, чем в среднем по России. Но с 1990-х она выросла вдвое и продолжает расти.
К чему этот урбанистический экскурс, и при чем тут подвиг Нурбагандова? Дело в том, что урбанизация — это одновременно еще и вовлечение дагестанцев в общероссийскую повестку. Люди выходят из сел, и оказываются в другом контексте. В мире, где тебе нужен хороший русский язык. В мире, где образование важно для карьеры (и не только корочки, но и реальные навыки со знаниями). Оказываются в совершенно иной среде.
У нас очень кисло относятся к субкультуре «борцух» — она действительно малоприятная. Часто — агрессивная, нетерпимая; но даже она возможна только в том пространстве, которое вовлечено в общероссийскую повестку. А есть ведь гораздо более симпатичные проявления того же самого тренда. Вам любой толковый бариста расскажет про дагестанскую кофейную культуру, например. Совершенно неожиданный эффект: теперь у нас Махачкала столица спешелти кофе.
И это вовлечение в общую повестку проявляется еще и в острых ситуациях. Магомед Нурбагандов был, как любой человек, сыном общества и эпохи вокруг. Если мы посмотрим на его биографию, то увидим архетипическую картину. Уроженец маленького даргинского села; потом выход в город, юрфак с красным дипломом, профессия, служба в полиции.
Никто ведь не рождается ни патриотом, ни государственником, ни храбрецом. Мужество у Магомеда от семьи и от себя. Но направление, куда он приложил мужество — это уже не только он сам, но и родной край, и страна. Страна дает возможности, а там уже человек движется по склонности и талантам: кто в качалку, кто в науку, кто в бизнес, кто на госслужбу. Да ведь и качалка, если она легальна и действительно про спорт — уж куда лучше леса.
А теперь к сложному и не очень хорошему.
На противоходе
Все, что выше написано, — правда. Но есть проблема: над современным Дагестаном — вот этим урбанизирующимся, с перспективами, с профессиями, с университетами и кофеечком — нависает… даже не аул. А изнанка всего этого процесса модернизации.
Диалектика тут самая что ни на есть классическая: тезис — антитезис. Дагестан — это еще и республика, которая когда-то перехватила черное знамя, падающее из остывших рук боевиков в Чечне. Потом самые буйные поехали умирать на Ближний Восток в составе всех подряд запрещенных организаций. И аварец из ССО РФ стрелял в аварца из очередного террористического «Джебхата» в кварталах Алеппо и рощах Евфрата. Они не все уехали. Перемены в обществе — для кого-то возможности. А для кого-то — утрата почвы под ногами. Люди в подобных ситуациях ищут опору. Но кто-то находит ее там, где Нурбагандов, а кто-то — там, где Раппани Халилов, когда-то взорвавший праздничную демонстрацию в Каспийске.
Терроризм часто рекрутирует людей по происхождению сельских, или уроженцев малых городков. Но это не крестьянское восстание: терроризм как таковой — это порождение эпохи модерна. После 11 сентября немецкий философ и социолог Юрген Хабермас сделал характерную ремарку: для террористов «западный мир служит козлом отпущения за личное, в высшей степени реальное ощущение потери, от которого страдает население, вырванное из своих культурных традиций самим ходом модернизации, приобретающей радикальное ускорение». Замени «западный мир» на «Россия» — и мы получим высказывание уже о ситуации в Дагестане.
Опасность исламского радикализма (в республике в частности и в России в целом) в том, что он апеллирует не только к порокам. Боевики с интеллектом дубовой колоды, как исполнители теракта в «Крокусе» (или если на то пошло, как те, кто убил Нурбагандова), — это явление массовое. Но часть людей приходит в террор не из-за пороков, а из-за обмана добродетели, и вот они-то и есть самые опасные и непримиримые.
Сказка, которую рассказывают рекрутеры будущим боевикам, значительно шире, чем история про сильного амира с 72 девственницами на том свете. Будь оно так, все было бы просто. Но лидеры радикалов упирают и на нестяжательство, и на жертвенность во имя ближних и будущего, и на социальные проблемы. Цель вербовщиков не столько дуболом как таковой, сколько маргинал. Размывание традиционного общества — это явление, от которого никуда не деться, фарш назад не провернуть. Но реакция на это явление может быть — и оказывается — очень разной. И на противоходе кто-то уходит в этакое исламское пуританство. Чему, кстати, немало способствуют реальные язвы нашего общества: от коррупции до социальной несправедливости.
А что делать?
Очевидный ответ — всех убить: «тяжелые на адресе», застреленные боевики, изъятое оружие. Это самый наглядный рецепт борьбы с радикалами. Но это, что называется, симптоматическое лечение. Общая задача — не ловить крокодилов, а осушать болото. А это работа на нескольких «этажах». Спецназ — это уже финальный довод, когда человек окончательно превратился в упыря, и ничем кроме как прикладом по голове его не остановишь. Но будущих упырей нужно перехватывать раньше, в идеале — чтобы упырем никто и не становился.
Очевидное пожелание — улучшать то, что уже работает. Ничто так живительно не сказывается на обществе, как лишние сто тысяч рублей ВРП на душу населения. Но это для всей России верно — развитие экономики и повышение уровня жизни гармонизирует общество и смягчает противоречия. Это все чушь про «честную бедность», что в Твери, что в Кизляре.
А вот именно в Дагестане есть своя специфика. Общество мусульманское, вера играет огромную роль в жизни. Экстремисты этим фактом пользуются на полную катушку.
Но здесь ислам может быть не противником, а союзником страны.
Гуманизм как враг кормовой базы
В эпоху массового терроризма одной из основных мишеней боевиков были легальные муллы. История с подрывом в 2012 году Саида-афанди Чиркейского — суфийского проповедника, который стоял у «лесных» как кость в горле, — самая известная в ряду, но не единственная. Почему его убили? Потому что для радикалов легальный гуманный суфийский богослов — это враг, подрывающий их кормовую и идеологическую базу. Сама умма, сообщество мусульман, для них косвенная мишень; задача тут, чтобы тех верующих, кто не хочет никого взрывать, маргинализировали. И исламистов они бы воспринимали как единственную силу, которая за них.
А это значит, что нам нужны усилия по контакту с умеренной частью мусульманского духовенства не для галочки. А для очистки поля от радикалов и для разворота организованной религии лицом к обществу. Надо не бояться мечети, а внимательно слушать, что в ней проповедуют. Легальная мечеть — это гораздо лучше и полезнее не только мусульманам, но и всему обществу. Главное — следить, чтобы проповеди не отрывались от народа и одновременно не уходили в сторону пропаганды резьбы по плоти.
Кстати, одна из главных сил террористов в том, что они-то как раз очень стараются окучивать паству, разговаривать с ней на все темы на свете и поддерживать, хотя бы психологически. Отмороженный проповедник пока он на ютубе, может выглядеть очень привлекательно — он слушает вопросы интересующихся, отвечает и на серьезные, и на идиотские; он держит руку на пульсе аудитории. Нам нельзя чваниться, нельзя относиться к сообществу наших сограждан, как к мятежникам, которых только палка вразумит. Там, на юге, сейчас идет очень сложный процесс. И от того, насколько умной и доброй окажется Россия на Кавказе в ближайшие годы, зависит будущее не только самого Кавказа, но и России тоже.
