Масштаб угрозы: почему 20 тысяч дронов в день — не фантастика
Эксперт по беспилотникам Кондратьев описывает проблемы современной беспилотной войны и способы их решения
Запрос с передовой сформулирован четко: нужно больше дронов «малого» и «среднего неба». За этими терминами скрывается целая классификация, зеркально повторяющая западные Short Strike и Deep Strike. Это не только FPV-камикадзе, а целый класс беспилотных комплексов — мультироторные, самолетного типа, разведчики, бомбардировщики и одноразовые ударники. Дальше идет Deep Strike, где у нас уже работают «Герани» и аппараты совсем дальнего радиуса.
Но когда говорят «нужно больше», сразу встает вопрос: сколько именно? Открытая статистика со стороны ВСУ дает ориентир. Подразделения «Птах» и «Мадьяр» публично требуют 6–7 миллионов дронов в год, чтобы сдерживать российское наступление.
Простая арифметика: 6 миллионов на 365 дней — это примерно 17 тысяч дронов в день. Противник будет выставлять такой вал в воздух в самом ближайшем будущем. Значит, нам нужно не меньше. Чтобы надежно работать по всей линии фронта, речь идет о планке в 20 тысяч дронов ежедневно. Цифра выглядит фантастической, но это именно та реальность, к которой пришла война на третий год.
Гаражный ВПК vs подземные заводы: где куется оружие будущего
Где брать эти дроны? На гаражный ВПК возложены большие надежды, и свою роль он уже блестяще выполняет — как экосистема быстрых научных лабораторий. Там без военной бюрократии рождаются новые технологии, создаются опытные образцы и тут же улетают на передовую. Но выдать 20 тысяч единиц в день кустарно невозможно. Тут нужны заводы. Серьезные, большие и, желательно, подземные.
Опыт Ирана уже показал: заводы по производству дронов должны находиться на большой глубине, чтобы им были не страшны ни Storm Shadow, ни любой другой натовский подарок.
У нас уже есть живой пример — производство «Гераней». Конкретные цифры засекречены, но судить можно по интенсивности ударов: порядка двух тысяч «Гераней» в сутки уходят в сторону военных объектов и критической инфраструктуры Украины. Конвейер работает. Теперь такую же мощь надо масштабировать на весь класс беспилотников малого и среднего неба. Задача не на один год — тем более что список официальных игроков с той стороны будет только расширяться.
Инженерный дефицит: юристов много, а конструкторов — днем с огнем
Параллельно с железом надо восстанавливать человеческий ресурс. Советская инженерная школа была разгромлена почти полностью. Сегодня в стране переизбыток юристов, менеджеров, экономистов, а вот инженеров разного профиля — острый дефицит. Без этого класса не запустить ни новую концепцию беспилотных войск, ни архитектуру военно-промышленного комплекса, который эти войска напитает. Научная составляющая здесь колоссальна: надо постоянно препарировать все сбитые и упавшие «железки» противника, вытаскивать из них технологии и быстро внедрять свои. Воссоздание инженерного корпуса — не прихоть, а вопрос выживания.
Когда говорят о защите от БПЛА, уже нет смысла рассматривать только воздух. Война дронов идет во всех сферах — небо, земля, вода и под водой. Появился новый вид атаки — гибридный, когда дроны работают одновременно в нескольких средах: воздушный носитель доставляет надводный безэкипажный катер, а тот, в свою очередь, выступает платформой для других дронов. Но если выделить чистую небесную составляющую, то самое экономически оправданное направление — это дроны-истребители.
Тот самый дрон «Елка», который бойцы просили у президента, — представитель именно этого класса. Технология уходит в полную автономию: запустил — забыл, дальше он сам находит и уничтожает цель. Причина проста и жестока: сбивать копеечные БПЛА дорогущими ракетами комплексов ПВО — разорительная стратегия. Десять вражеских дронов за 10 миллионов рублей против ракеты, которая стоит в десятки раз дороже.
Ставка на тандем истребителей и РЭБ
Средства радиоэлектронной борьбы не уходят со сцены — они будут работать в плотной связке с дронами-истребителями. Классические комплексы ПВО остаются, но перестают быть единственным ответом. Что касается гладкоствольного и стрелкового оружия — надеяться на дробовики, раздавая их каждому бойцу, наивно. Даже натренированный человек против маленького, быстрого и маневренного дрона — не гарантия. Попасть еще надо умудриться. Гонка меча и щита продолжается и зеркально идет по обе стороны фронта — с поправкой на то, что за ВСУ маячит весь натовский арсенал.
Вопрос спутникового интернета над зоной СВО из области скепсиса перешел в разряд критических. Система Starlink и скрывающийся за ней военный Starshield показали: сверхдержава обязана иметь низкоорбитальную группировку для широкополосной передачи данных. Это разведка, связь, целеуказание и даже управление внутренней нестабильностью — как в Иране, где через терминалы Маска пытаются раскачивать протесты.
Что имеем мы. У нас есть «Бюро 1440» и система «Рассвет». Разработана, существует. Но спутников на орбите — порядка 10 штук. Против 10 тысяч у Starlink. Чтобы покрыть минимальную задержку сигнала, аппараты летят низко и быстро, их нужно очень много. Одна ракета выводит около 10 спутников. Делим 10 тысяч на 10 — нужна тысяча пусков. Отставание, конечно, серьезное. Одночасно его не закрыть — нужны время и колоссальные деньги.
Промежуточный патч: гибрид «Геокосмос» как мост в будущее
Пока низкоорбитальная группировка разворачивается, наши конструкторы предложили элегантный обходной маневр. Концерн «Калашников» разработал систему «Геокосмос» — хитрый гибрид между беспилотниками и специальными ретрансляторами. По сути, это летающая инфраструктура, которая раздает высокоскоростные каналы передачи данных и независимую навигацию на большие территории.
Грубо говоря, да, мы отстаем по спутниковому направлению, но ситуация далеко не безнадежна. Западные СМИ рисуют апокалипсис, а реальность такова: дыру затыкают технологическим симбиозом, пока на орбите не появятся полноценные «Рассветы».
Итог: 20 тысяч дронов в день, подземные заводы, возрожденная инженерная школа и спутниковый интернет — это не три отдельных задачи, а единый фронт войны, которая уже навсегда стала беспилотной.
