Заведомо запретный поиск
Адвокат Гуревич объясняет, как новая статья УК создает неприятные прецеденты, и почему система не может ошибаться
Дело Глухих: от сотового оператора до «внезапного» сотрудника ФСБ
В деле Сергея Глухих, обвиняемого в заведомом поиске экстремистских материалов, за несколько дней официальная версия кардинально изменилась. Сначала сообщалось, что данные о его действиях в сети оператор связи передал в ФСБ по решению суда. Затем появилась информация, что рядом с ним в автобусе якобы ехал сотрудник ФСБ, который и стал свидетелем. Этот повод заставляет юристов задаться фундаментальным вопросом: как суды намерены применять новую, крайне расплывчатую статью Уголовного кодекса?
Юристы-практики изначально не имели понимания, как будет работать эта норма. Когда ее только разрабатывали и принимали, формулировки были настолько идиотскими и размытыми, что ни у кого не было ясности, как такое правонарушение вообще расследовать и доказывать. Еще на стадии законопроекта все, кто знаком с российским правоприменением, предупреждали законодателей: подобные формулировки позволяют привлекать к ответственности каждого второго. В ответ звучали успокоения, что статья будет применяться исключительно в случаях, когда поиск был заведомым и с нехорошими целями.
Возникал законный вопрос: если у человека были нехорошие цели — скажем, распространение материалов или подготовка правонарушения, — то для этого уже существуют другие, вполне конкретные составы преступлений. Зачем плодить сущности? Объяснение сводилось к тому, что нужно «пресекать нехорошие мысли». Однако в текст закона эта идея не попала, и в итоге общество получило крайне опасный инструмент с неопределенным контуром.
«Чем вы занимались два месяца?»
История с «всплывшим» сотрудником ФСБ в деле Глухих вызывает у юристов недоумение иного рода. Возбуждение уголовного дела — не сиюминутный процесс. Это длительная процедура, в которой задействованы обученные люди: следователи возбуждают дело, проводят проверки, допрашивают свидетелей, запрашивают материалы. Оператор связи также передает данные не произвольно, а исключительно на основании судебного решения.
Таким образом, целая группа лиц в течение как минимум двух месяцев вела расследование, тратила казенные деньги, но при этом якобы не смогла обнаружить ключевого свидетеля — сотрудника своей же службы, который ехал рядом в автобусе. Если же сотрудник действительно был там, даже вне службы, то, будучи сознательным гражданином, он должен был составить рапорт и вызвать коллег для задержания человека, совершающего, по версии следствия, «кошмарные дела» в общественном транспорте. Почему этого сделано не было?
Создается устойчивое впечатление, что следствие пытается слепить дело из того, что есть, задним числом подгоняя версии под необходимость хоть как-то обосновать обвинение. Это не первый подобный случай. Накануне возникла аналогичная история, когда ФСБ с гордостью сообщила о задержании «террориста», которым оказался случайно подвернувшийся молодой человек. После этого силовики изо всех сил пытаются сохранить за собой этот «успех», чтобы не признавать ошибку.
В этом и заключается ключевая проблема: система не может ошибаться в глазах граждан. Она должна быть безгрешной. Оправдательный приговор — это свидетельство того, что кто-то плохо работал: следователь, оперативник, прокурор. А если кто-то плохо работал, его надо наказывать. Но если наказывать — работать будет некому. Поэтому система вынуждена доводить до конца даже самые сомнительные дела.
Правоприменение на коленке
Адвокаты, имеющие опыт работы в следствии, наблюдают сегодня крайне печальную картину. Раньше следователи боялись допускать ошибки, поскольку за каждый возврат дела или оправдательный приговор их серьезно наказывали: лишали премий, званий, карьерных перспектив.
Сейчас ситуация зеркальна. Следствие, зная, что суд в подавляющем большинстве случаев примет любое, даже самое слабое дело, начало лепить дела в прямом смысле этого слова. Если суд «схавает» почти любую предоставленную фигню, то зачем стараться?
Возникает порочный круг: судьи, зависящие от показателей и давления сверху, не хотят или не могут выносить оправдательные приговоры, а следствие, понимая эту безнаказанность, теряет мотивацию к качественной работе.
Общественная реакция и коллективный разум
Настораживает не только действие закона, но и реакция на него части общества. Когда происходит очевидная юридическая и моральная несправедленность, коллективный разум первой реакцией выдает: «Все правильно, так ему и надо». Комментарии в духе «Нечего в автобусе смотреть что попало» или обвинения в «заказухе» и «лесбу корежит» становятся массовыми.
Люди не задумываются, что подобная норма, примененная сегодня к незнакомому парню в автобусе, завтра может коснуться любого. Когда репрессивная машина докатывается до конкретного человека, осознание приходит слишком поздно.
Адвокаты задаются вопросом: зачем государству плодить врагов народа на ровном месте? В случае с Глухих речь идет о 20-летнем медике — специалисте, в котором система здравоохранения остро нуждается. Велика вероятность, что, даже оправданный, он предпочтет уехать из страны, пополнив волну образованной эмиграции.
Буквальное толкование против здравого смысла
Главная юридическая проблема статьи — абсолютная неопределенность ключевого понятия. Что считается «заведомым поиском»? Это вбить слово в строку? Кликнуть на картинку? Перейти по ссылке и провести там более пяти секунд?
Если толковать буквально, то человек должен знать, что конкретная книга, фильм или сайт внесены в официальный список экстремистских материалов Минюста. Он должен осознанно искать именно этот запрещенный контент, причем, как изначально заявляли законодатели, в «нехороших целях» (не в образовательных или исследовательских).
Это порождает абсурдные коллизии. Например, депутат, публично порицающий экстремистские материалы, для своей работы вынужден их искать и изучать. Он делает это в «хороших» целях. А студент-историк, пытающийся разобраться в идеологии нацизма, читая «Майн кампф» как первоисточник, формально совершает преступление. Общество таким образом заявляет: люди неспособны сами дать оценку историческим документам, им нужно запретить доступ к информации, чтобы они не сделали «неправильных» выводов. Хотя практика показывает, что прочтение «Майн кампф» чаще приводит к отторжению идей Гитлера, чем к их принятию.
Техническая невозможность и отсутствие ответственности платформ
В связи с этим возникает вопрос об ответственности самих поисковых систем. Должны ли они предупреждать пользователя, что его запрос касается запрещенного материала? На сегодня такой ответственности нет, да и технически это сложно реализовать. Никто не может знать наизусть весь список Минюста.
Гипотетически можно было бы создать систему, где при вводе запроса, совпадающего с перечнем, выдавалось бы предупреждение: «Внимание, этот материал признан экстремистским. Вы точно хотите продолжить?». Если бы человек, получив такое уведомление, сознательно нажимал «Продолжить», это хотя бы отчасти говорило бы об умысле. Но и такая концепция остается сомнительной. Сейчас же конструкция статьи абсолютно непригодна для правового применения и служит лишь инструментом для создания дел «на ровном месте».
Поиск врагов вместо работы с реальными угрозами
Финальный и самый болезненный вопрос: зачем это нужно? Вместо того чтобы решать реальные проблемы — совершенствовать борьбу с наркотрафиком, терроризмом, насильственными преступлениями, — власть плодит новые сущности. Складывается впечатление, что «наверху» считают: за каждым кустом таится враг народа, а общество состоит не из патриотов, а из скрытых предателей, которых нужно срочно выявлять и сажать.
При таком подходе и с учетом текущего правоприменения, когда составы преступлений рисуют на коленке, а сову натягивают на глобус, очень скоро в стране может не остаться взрослых мужчин без судимости. Это путь к демографической и социальной катастрофе.
Есть ли надежда?
Несмотря на мрачную картину, у профессионального сообщества остается осторожный оптимизм. Он связан с текущей чисткой в судейском корпусе, которую проводит председатель Верховного суда Игорь Краснов.
Адвокаты, помнящие его принципиальную работу следователем и прокурором, надеются, что ему удастся привести судебную систему в более адекватное состояние. Это титанический труд по очистке авгиевых конюшен, но без этого первый же прецедент справедливого оправдания по такой сомнительной статье может стать сигналом для всей системы.
Пока же история с «заведомым поиском» демонстрирует классический перегиб: желание превентивно поймать «плохую мысль» оборачивается созданием инструмента для репрессий против неугодных и невиновных. И это куда более опасная угроза для общества, чем гипотетический интерес подростка к историческим документам.
