Русская смута. Часть V. Анархия
В разгар восстания Болотникова уже вызрел новый самозванец, с личностью которого связано падение Русского царства в его низшую точку за всю историю.

Правление Шуйского претендует на сомнительную честь быть не только одним из самых страшных, но и одним из самых абсурдных моментов в русской истории. Страна попала в дурную бесконечность внутренних войн и мелькающих уже, как в калейдоскопе, правителей и претендентов на престол, каждый из которых оказывался все более слабым и все менее авторитетным.
Когда в Польше объявился самозванец, выдававший себя за чудесно спасшегося Дмитрия, это выглядело бы как пресловутый ковидный сон еще не родившегося Жириновского, когда бы он не сумел задурить головы реальным людям и не выходя на авансцену, заставить их убивать во имя свое. Сам самозванец в Россию пока так и не отправился, зато в России ураганил его такой же поддельный «племянник».
И вот, как будто этого мало, появился еще один Лжедмитрий. По странной игре истории он, будучи третьим по счету, остался в памяти как Лжедмитрий II.
Широкий народный запрос на нового вождя в любом случае был. Люди хотели порядка, а Шуйский и его боярская коалиция, чем дальше, тем больше походящая на террариум, этому запросу отвечали плохо. И с каждым месяцем хуже.

Интересно, что Иван Болотников, который выступал как полевой командир повстанцев, судя по всему, уже или догадался, или серьезно подозревал, что царь ненастоящий. Его смогли обмануть, когда он шел на Русь из турецкого плена, понятия не имея, что за время его отсутствия было на родине. Но пока он воевал, как минимум о похождениях первого самозванца успел узнать. Однако для спасения его восстания появление живого царя становилось вопросом политического выживания. Повстанцам требовался государь, именем которого можно было собирать войска и требовать присяги от городов.
Так что теперь он уже сам не возражал, если вместо настоящего Дмитрия, где бы тот ни был, пришлют хоть кого-нибудь, в кого не стыдно поверить.
Забавно, что новый самозванец, как и первый, имел отношение к церковным кругам. Он был учителем при церквях, а также прислуживал священнику в Могилеве. Средств такая жизнь доставляла мало, так что в претенденты на русский престол он согласился пойти буквально от непрухи по настоятельному требованию Миколая Меховецкого, который раньше подвизался офицером при Лжедмитрии I, а теперь выполнял поручения для семьи Мнишеков. Самозванец даже попробовал убежать, но был скручен и направлен царствовать.
Летом 1607 года на Руси объявился Лжедмитрий II. Поначалу он выдавал себя за Андрея Нагого, своего «родственника», но вскоре организовали «узнавание» претендента.
Пока Болотникова с остатками его повстанческой армии добивали в Туле, новый самозванец засел в Стародубе и при помощи казачьего атамана Ивана Заруцкого и шляхтичей из Великого княжества Литовского стал мутить народ.

В то, что этот тип, жалкий и несамостоятельный — царевич Дмитрий, не верил никто из его окружения. Времени прошло совсем мало, и многие помнили первого самозванца в лицо, так что тут было без шансов. Поэтому, скажем, в Путивль, оплот первого, второй Лжедмитрий не ездил вообще. Там было много «старых знакомых» даже из простонародья. Что еще хуже, новых сторонников Лжедмитрий II зажечь не мог при всем желании. Трусливый, не харизматичный, не обладающий никаким аристократизмом и даже плутовским нахальством, этот случайный царек мог быть заменен хоть чучелом.
Многие на периферии царства именно так и подумали: новые самозванцы росли повсюду как парша. Кажется, многие из них даже вряд ли смогли бы внятно объяснить, кого они вообще изображают — какая разница, царевич! Выбыл из списка, похоже, только один человек: авантюрист и убийца Молчанов, который до сих пор был, так сказать, Лжедмитрием полуторным, предпочел присоединиться к Лжедмитрию II уже под своим реальным именем.
Тем не менее, в лагерь Лжедмитрия II пришло много людей. Об идеалистической мотивации кого бы то ни было из них и говорить не приходилось. В лучшем случае, это были командиры личных армий, которые решали свои задачи, в худшем — просто бандиты. Города, бывало, все равно присягали им: лучше иметь такую сомнительную защиту, чем никакой. А защита требовалась — страна гудела от всяческих банд.
Кроме того, среди самых бедных и темных разговоры о «добром царе» все равно имели некоторый эффект. Войско Лжедмитрия II было самым пестрым из всех в этой войне. Польские наемники, казаки с Дона и Запорожья, служилые люди низших разрядов, маргинализированные крестьяне. Кстати, несмотря на общий дурдом, других самозванцев в этом лагере не терпели, даже если роли были сочетаемыми; пару очередных «царевичей», обнаглевших настолько, что явились в лагерь просить о милостях от «родственника», команда Лжедмитрия II просто повесила.

Особо серьезную проблему составляли поляки. Дело в том, что в Речи Посполитой как раз закончилась междоусобица — противники короля проиграли. Теперь многие из них хотели бы пересидеть какое-то время вне юрисдикции польских властей, и прибарахлиться заодно. С другой стороны, окончание гражданской смуты значило, что в Речи Посполитой стало много лишних рук с саблями. Им надо было чем-то себя занять, вне зависимости от принадлежности к лагерю. Теперь все это воинство двинулось в Россию. Русские династические споры их, разумеется, нимало не волновали: они признали бы Дмитрием и эскимоса, если бы тот вовремя платил и смотрел сквозь пальцы на грабежи.
Боеспособность этой орды как единого целого была низкой. Отряды были крайне неоднородными по боевым качествам, да и о слаженности говорить было трудно: русских служилых, казаков, наемников и поляков не объединяло почти ничто. Однако отдельные, в том числе крупные отряды, в первую очередь польские, были опасной военной силой.
Помогала им в первую очередь тотальная деморализация в лагере царя Василия Шуйского. Шуйский, напомним, стал царем в результате заговора и беспредельной наглости. Бояре не бунтовали открыто, но никакой лояльности не проявляли. Василий просто фактом своего царствования сплотил против себя значительную часть верхушки русской аристократии, а поскольку его лидерские и административные качества не соответствовали занятому месту, то и завоевать авторитет решительностью и выдающимися талантами не выходило.
Не получилось и просто разбить бандитов в открытом бою. В полевом сражении армия Шуйского была постыдно бита, и противник пошел на Москву.

В июне 1608 года в Тушино — на тот момент в десятке километров от Москвы — был основан лагерь самозванца, которого с тех пор так и прозвали Тушинским Вором.
На этом месте война застыла в состоянии неустойчивого равновесия. Тушинцы сидели в своем лагере и не могли ворваться в Москву. Воеводы Шуйского не могли их отбросить от Москвы. Бои ни к какому решительному результату не приводили. Впрочем, у командиров тушинцев, в первую очередь у Романа Ружинского, военного лидера восстания, оперативная мысль работала, и они старались изолировать Москву, перехватив коммуникации, связывавшие столицу с внешним миром. Другой вопрос, что из-за общей недисциплинированности войска и размаха задачи это было легче сказать, чем сделать.
Время работало против Шуйского и, увы, против Руси как таковой. Вся страна оказалась в заложниках у старого заговорщика, сумевшего ухватить власть, но не распорядиться ею. Поскольку становилось очевидно, что Россия в глубоком кризисе, и не может справиться даже с воровской малиной перед собственной столицей, все больше магнатов и авантюристов из Речи Посполитой срывалось с места и устремлялось на поиски богатства и влияния. На этом фоне к войне склонялся уже король Сигизмунд. Шуйский неуклюже пытался вести переговоры с поляками, освободил Ежи и Марину Мнишеков и вообще шел на уступки, но поляки чем дальше, тем больше проникались презрением к нему. К великому сожалению, судьба России оказалась в зависимости от жалкого царя, утешенного уверенностью в скором мире.
Другой проблемой стало перетекание бояр к Лжедмитрию II. Он начинал как номинальный лидер шайки бандитов и наемников, но теперь к нему переходили бояре: в первую очередь сохранявший богатство и влияние клан Романовых. Федор Романов попал в плен к тушинцам в качестве митрополита Филарета, и теперь воленс-ноленс играл роль их патриарха.
Филарет, надо отдать должное, не прибежал к самозванцу сам, но вероятнее всего решил, что с волками жить — по-волчьи выть, и предпочел не становиться бескомпромиссным покойником. Однако за ним постепенно подтягивались и другие бояре, которые хотели подстелить соломку на случай, если судьба Шуйского окажется скверной (она и оказалась, но ставили все равно не на тех). Возник просто-таки позорный феномен «тушинских перелетов», когда аристократы курсировали между Москвой и Тушинским лагерем, получая жалование, поместья и привилегии и там, и там попеременно.

Лагерь тушинцев был, мягко говоря, не самым уютным местом. Тысячи людей размещались на ограниченном пространстве, о санитарии никто особо не заботился. Гомон на нескольких языках, брань, грязь. Все усугублялось массовым пьянством. Причем снизу доверху. Лжедмитрий II, понимая свое положение, пил как скот, а его польские покровители делали то же самое от распущенности. Все становились синее и свинее день ото дня. При этом в лагере наладили какую ни есть администрацию и даже атрибуты реального царского двора с правительственными органами.
Впрочем, с величественными поступками и чудесами духа на той стороне тоже было туго. Мнишеки после освобождения устроили безобразный базар, пытаясь получить преференции в лагере Лжедмитрия. В итоге Марина «узнала дорогого супруга» и картинно воссоединилась с ним. Мотивация этой женщины уже труднопостижима. При всех пертурбациях прошлого она все-таки оставалась шляхтянкой и дочерью богатого аристократа, теперь же она спала с самозванцем, которого шпыняли как хотели в его собственном лагере. Возможно, шанс все-таки стать стократ номинальной, но все-таки царицей, окончательно съел разум и осторожность.
Старый Мнишек уехал в Польшу, видимо, уже не видя никаких перспектив для себя лично. Реальным руководителем Тушинского лагеря стал шляхтич Роман Ружинский. Кроме того, по Руси гуляли наемные отряды Сапеги, частная армия Юзефа Лисовского и великое множество отдельных банд. Сапега прибыл с хорошо подготовленным отрядом, но понял, что Ружинский просто так лидерства не отдаст, и отбыл в Сергиев Посад, рассчитывая разграбить богатейший Троице-Сергиев монастырь и взять под контроль его укрепления. Туда же отправились “лисовчики” — грабь-армия Юзефа Лисовского.
Под Лаврой они, однако, намертво увязли. Братия вместе со служилыми людьми, паломниками и всеми, кто прибился к обители (включая, кстати, несчастную царевну Ксению Годунову, которая, освободившись от Лжедмитрия I, постриглась в монахини) организовала оборону, и «толпа пегая» разбилась о стены. Укрепления обители и ее отважные защитники стояли как скала: несмотря на долгие изобретательные попытки одолеть монастырь-крепость, интервенты только поломали зубы.

Увы, не везде удавалось отбиться. Тушинцы грабили все, до чего могли дотянуться. Центральную Россию разоряли грабежи и реквизиции. Беззащитными люди не были: в городах оставались служилые люди, на селе создавали отряды самообороны. В глубине России разыгрывались истории, достойные «Семи самураев». Если солдаты вламывались куда-то в недостаточном числе или оказывались слишком беспечны, то рисковали оказаться в руках крестьян, которые на фоне всех уже состоявшихся художеств избытком гуманности давно не страдали. Когда под стенами Лавры лисовчики демонстративно казнили нескольких пленных для устрашения, монахи без сантиментов сами вывели на стены пленных поляков, порубили и выкинули в ров.
Шуйский попытался вынуть нож из-под сердца страны непрямым способом. Он попытался сблизиться со Швецией и получил от нее отряд наемников в обмен на территориальные уступки. Полководец нашелся, это был племянник «царя Васьки», Михаил Скопин-Шуйский, энергичный и распорядительный командир. Он нанес тушинцам несколько серьезных ударов в провинции, и казалось, качнул чашу весов в пользу русских.
Но в этот момент на весы положили меч. В Россию наконец вторгся польский король Сигизмунд — официально, во главе грозной коронной армии. Польша находилась на пике своих военных и политических возможностей, и теперь она обрушилась на разоренную гражданской войной Россию, как молот.