Трамп, мигранты и европейские правые: почему любви не случилось

Политолог Трухачев о тех, кто на самом деле пугает Брюссель

Европейские правые больше не очарованы Дональдом Трампом. Более того, многие из них откровенно шарахаются от американского президента, не желая ассоциироваться с его манерами и политикой. Однако это охлаждение не имеет никакого отношения к сути правого движения в Европе. Его корни совсем в другом, и путать трампизм с европейским национал-консерватизмом — грубая ошибка.

Начать стоит с того, что европейские избиратели никогда не испытывали симпатий к Трампу. Его шоуменская, подчеркнуто хамоватая манера, которая отлично заходит в Америке, категорически не приживается в Европе. Европейцы не терпят нарочитого пренебрежения и свысока брошенных фраз. А Трамп именно так с Европой и общается.

Для национально ориентированных правых избирателей, людей с высоким уровнем национальной гордости, подобное отношение — красная тряпка. Когда с их самосознанием обходятся как с мебелью, это не добавляет очков ни Трампу, ни тем, кто пытается с ним заигрывать.

Миграционный детонатор, а не американские подсказки

Рост популярности правых сил в Европе стартовал задолго до трамповского феномена. Главным триггером стал миграционный кризис, прорвавшийся в 2014–2015 годах. Именно лавинообразный приток приезжих из стран Ближнего Востока и Африки, помноженный на десятилетиями копившиеся проблемы интеграции, вывел евроскептиков на авансцену. К Трампу это не имело ровным счетом никакого отношения. Более того, это Марин Ле Пен и ее европейские коллеги задолго до американского президента сформулировали повестку, которую позже окрестили популистской. Существует устойчивый стереотип, будто все идет от США, а европейцы покорно копируют. Но в случае с правыми это не так. Они поднялись на собственной почве — на страхе перед утратой национальной идентичности.

Проблема европейских правых не в недостатке голосов, а в политической архитектуре. Большинство стран устроено так, что без коалиции не сформировать правительство. Партии евроскептиков регулярно выигрывают выборы, но остаются за бортом власти. Хрестоматийный пример — Австрия 2024 года. Партия Свободы получила большинство, но в правительство ее не пустили, сколотив альянс против победителя. Та же история в Нидерландах: Вилдерс выиграл, но кабинет сформировали без него.

Исключения — Чехия и Венгрия. Там правые победили на волне усталости от украинского кризиса и страха перед немецким миграционным сценарием. Чехия приняла рекордное на душу населения число украинцев и устала от их хамства, а заодно от наплевательского отношения Праги к внутренним проблемам. Но это национальные государства, где исторически мало мигрантов и где власти всеми силами стараются сохранить status quo.

География успеха: от Лампедузы до фламандских гетто

Наилучшие шансы прийти к власти или удержаться у правых — в странах Южной и Восточной Европы. Италия, где правит коалиция Мелони и Сальвини, — ярчайший пример. Символом успеха стал остров Лампедуза, а миграционное бедствие сделало район вокзала в Милане криминальным центром.

В Бельгии премьер Барт Де Вевер стал таковым именно потому, что Фландрия и Брюссель превратились в символы миграционного коллапса: гетто в паре километров от штаб-квартир ЕС и НАТО, череда терактов. В Швейцарии местная народная партия лидирует с 1999 года, но это особый случай — жесткое законодательство и нечленство в ЕС.

В других странах правые пока не могут взять власть напрямую, но заставляют систему дрейфовать вправо. Рютте в Нидерландах, Фредериксен в Дании, шведские социал-демократы, австрийский Курц — все они перенимали часть антимиграционной повестки, чтобы удержать избирателя. Таким образом, правые евроскептики сначала пробиваются на востоке и юге, затем в малых богатых странах, и только потом, возможно, в Германии и Франции. Британия — отдельная история.

Русофобы, русофилы и «усредненные»: спектр отношений к Москве

Группировать правых можно лишь по одному признаку — неприятию массовой миграции. Во всем остальном они разные. Каждая третья, а то и каждая четвертая партия — откровенные русофобы. «Право и справедливость» в Польше, Гражданско-демократическая партия в Чехии, Реформистская партия в Нидерландах — для них Россия варварская азиатская страна, понимающая лишь силу.

Есть «усредненные» — как Мелони, которая балансирует между атлантической солидарностью и национальными интересами. Есть Бабиш, не любящий Россию, но Украину не терпящий еще больше. И есть те, кто видит в Москве естественного союзника против исламизации Европы. Для них Россия — белая христианская страна, и это уже создает иную расстановку угроз.

Поэтому приход правых в разных странах может изменить отношения с Москвой, но не радикально. Любви «взасос» не будет. Однако если большинство сместится в сторону нейтрально-благожелательного спектра, дышать станет легче. В той же «Альтернативе для Германии» около 60% нейтрально-благожелательны к России, но русофилов лишь 10%, а 30% — русофобы. Во французском «Национальном объединении» и австрийской Партии Свободы расклад схож: есть крылья, настроенные на диалог, есть ястребы, а основная масса — посередине. Шведские демократы, начавшие с неонацистских кружков, сегодня скорее ближе к среднеевропейскому русофобскому мейнстриму.

С кем по пути, а с кем — нет: тактические контакты и красные линии

Совершенно справедлив вопрос: можно ли выстраивать контакты с теми, кто, пусть не зигует, но «подзиговывает»? Здесь важен индивидуальный подход. Тактические контакты с реваншистами вроде Орбана у нас есть, и это не мешает прагматичному диалогу.

Но есть случаи, когда партия русофильская, но при этом славит гитлеровского пособника Тисо, как «Наша Словакия». От таких лучше держаться подальше, тем более что есть более вменяемые националисты. С зигующими не по пути ни с какими, но таковы — явное меньшинство.

Главный критерий — не абстрактная идеологическая чистота, а практическое отношение конкретной партии и ее фракций к России. Европейские правые не монолит, и в этой мозаике нам предстоит искать не друзей, а ситуативных попутчиков, памятуя, что за каждым исключением стоит сложная внутренняя динамика.