Позывной ему «Легион»
Это интервью с ветераном войны в Донбассе, опытным офицером, первопроходцем беспилотных систем, бойцом с позывным «Легион»: о начале развития БПЛА и о том, как остаться на войне человеком
Аромат фронтового кофе расходился по блиндажу. Напиток уже успел остыть, пока мы беседовали с командиром роты беспилотных систем 123-ей ОМБ. Слово за слово и вот ознакомительный диалог перерос в полноценное интервью. Изначально я даже не планировал его делать, но все получилось само собой. Все дело в герое — его позывной «Легион». Обрывков фраз было достаточно, чтобы понять, что для него война началась не в 2022-ом году. Солдат, которые в строю с 2014 года, в 2025-ом встречаются не так часто, но их определить не так сложно. «Легион» обронил пару фраз—маркеров и я понял, что сижу в блиндаже с офицером, начинавшим свой боевой путь с ополчения.
«Легион» — настоящий бриллиант для интервьюера. Не нужно прилагать особых усилий, чтобы беседа получилась. От меня требовалось лишь подбрасывать дрова-вопросы в костер и вуаля.
Это интервью с ветераном войны в Донбассе, опытным офицером российской армии, первопроходцем беспилотных систем, бойцом с позывным «Легион» о начале развития БПЛА в Донбассе, о том, как остаться человеком на войне, как не потерять себя в гуще боевых действий и как сохранить семью, когда с женой видишься раз в полгода.
«Сотрудники СБУ оказывали давление на родителей в Херсоне»
— Сам родом вообще из Херсона. Жена у меня местная, отсюда, с Луганской области, с ЛНР. Женились в 2009 и по 2011 жили в Херсоне. Потом было принято решение переехать сюда, в Красный Луч, в ЛНР. Переехали, был действующим сотрудником милиции. Во время всех этих мероприятий (государственного переворота на Майдане в Киеве в 2014 году — прим.ред.) сотрудникам милиции была дана команда централизованного выйти на территорию под контролем Украины. Естественно, большинство моих коллег никуда не уехало, потому что здесь дома были. А родители мои остались на территории Херсонской области. И с 2011 года по 2024-ой я родителей не видел. Мы даже особой связь не поддерживали, потому как со стороны представителей сотрудников Службы безопасности Украины было давление на родителей. Они специально так настраивали людей, что вот «это мать сепаратиста». Были мероприятия в отношении родителей. Дома обыски были постоянно.
— Они установили, что вы воевали?
— Конечно. Я не вышел на территорию подконтрольную Украине. То есть, были списки сотрудников, кто не вышел. И началось воздействие. У меня родители были там, постоянно вызывали на допросы, приезжали домой, проводили обыска у родителей. И ввиду этого я с ними практически не общался. Я понимал прекрасно, что для них, скажем так, это опасно.
— А как получилось впервые пообщаться за долгий период?
— Когда зашли наши войска на территорию Херсонской области, уже через сестру родную, родители позвонили, сказали, что мы живы, все в порядке. Сказали, что зашли русские, что все нормально. Потом долго уговаривал родителей оставить там имущество, все дома и переехать сюда. Родители так не хотели выезжать. Говорили, что вроде как все налаживается, а потом, когда наши оппоненты взорвали Каховскую плотину, тогда затопило полностью населенный пункт, где жили мои родители. Его просто смыло. Родители выехали экстренно в соседний населенный пункт, который находится на высоте, который не затопило. Остались ни с чем. Что успели схватить — побросали в машину, вывезли вещи свои, документы и все. Я сказал: «Давайте выезжайте, я вас встречу». Вот они приехали, сейчас живут у меня дома.
— Какие были эмоции, когда в начале 2022 года русские войска вошли в Херсон?
— Я очень сильно радовался, надеялся, что смогу туда поехать, попасть туда. Как-никак большая часть моей жизни, до 23 лет я жил там, у меня там осталось многое: школа моя, институт поступил я в Херсоне. Первое, о чем я подумал, что я смогу приехать к своим родителям, к своим родственникам, потому как некоторые мои родственники, к сожалению, ушли из жизни. Я не смог их провести, не смог побывать на могиле у дедушки, например. Я очень сильно этого хотел, думал что сейчас Херсон забрали, дальше Николаев, Одесса. То есть, это уже будет тыловая зона. Я очень сильно хотел, я себе уже представлял, как возьму отпуск, поеду туда к родителям. Потом наши оттянулись немного из Херсона. Получается, населенный пункт, где жили мои родители, он был прям по линии боевого соприкосновения, недалеко от Крынок. Там были тяжелые бои, я постоянно родителям говорил: «надо выезжать, надо выезжать». И когда взорвали дамбу, достал их оттуда. Слава Богу. Тяжело все это.
«На войне проще всего — это погибнуть»
— Наверняка есть момент, который делит жизнь на «до» и «после», который заставляет сделать это судьбоносное решение — пойти воевать. Потому что далеко не каждый сможет в себе найти силы. У кого-то есть мотивация отомстить, у кого-то просто потрясение эмоциональное, кто-то действительно патриотическими чувствами руководствуется. В вашем случае как было?
— Сначала это были майские события в Одессе, когда людей сжигали заживо. И, наверное, финальной каплей было уже, когда противник обстрелял населенный пункт, прилегающий к Красному Лучу. Просто по огородам, по домам. Я тогда еще действующим сотрудником был, приехал и увидел убитых гражданских, которые находились в фрагментированном состоянии. Я собирал этих людей в пакет. И первое, что понял — мне надо защитить их. Они ни в чем не виноваты, люди просто хотят жить, а их убивают. Подумал, что у меня есть какая-то подготовка, я могу. Почему нет? Ну, надо это делать. И все. И пошел в ополчение.
— Какие были первые месяцы войны?
— Тяжелые. Тяжело было вообще понять, что такое война. Потому как то, что по телевизору показывают, это не то. Вообще фильмы — это все не то. Приходит понимание прилета. Начали разбираться, как прилетает АГС, как прилетает 82-й миномет, как работает СПГ, как работает 120-й миномет. То есть, тогда еще не было понимания, что это летит, откуда оно летит, на какой дальность. Приходилось на ходу изучать, что такое АГС. Когда была возможность зайти в интернет, ТТХ все скачивали себе в телефоны, чтобы понимание было вообще с какого расстояния работает 80-й миномет, 120-й, ствольная артиллерия, либо самоходка, либо Д-30.
Тяжело было первые месяцы, потому что у нас кроме автоматов не было ничего. Изначально на блокпосту на въезде в Красный Луч люди с палками стояли, в лучшем случае были охотники с ружьями. Говорили, что все будут стоять насмерть. Когда с территории ДНР заходили с юга через населенный пункт до Красного Луча, подходили через Миусинск через шахту Новопаловскую пытались окружить Красный Луч. Вот тогда уже, кстати, впервые приехали к нам на помощь ребята «Моторолы». Артиллерией отсекали противника. «Спарта» также освобождала Миусинск в 14-м году. Мы заходили с южной стороны.
Тогда впервые посмотрел, как воюют дончане. Было чему поучиться. Активности у дончан было больше. С нашей стороны противник оккупировал южную часть границы, выход на Ростовскую область, прорвался в Луганский аэропорт. У нас больше локальные вспышки были. В Донецке все более открыто было.
Тяжело было первые месяцы. Было непонятно, как себя настроить на войну, себе объяснить, что это война и другого выхода нет.
— А как это сделать? Как перестроиться с гражданского человека на солдата? Как эта трансформация происходит?
— Да легко происходит. Если ты понимаешь, что если ты не будешь ничего делать, то будут погибать люди. Все. Если ты видишь убитых гражданских и хочешь, чтобы этого не было, надо делать вот такие тяжелые шаги. Надо перестроить себя. Я не понимаю, когда говорят: «Я чего-то не могу, из-за отвращение не могу». Все не могут, а ты бери и делай.
Для того, чтобы было хорошо, нужно что-то делать. Нужно развиваться, нужно защищать, нужно свой личный состав держать в боевой готовности. Нужно всегда работать. На войне проще всего — это погибнуть. Если не будешь работать над собой, не будешь работать со своим личным составом, рано или поздно так и случится. Кто быстрее это поймет, тот быстрее приспособится к ведению войны.
— Как думаете, учитывая, что вы воюете уже 11 лет, это у вас получилось?
— Да, я считаю, да. Потому что требования к личному составу всегда у меня максимальные. Если не хотите ничего делать, значит вы зря сюда пришли. Должен быть огонь в глазах. Ты, когда сюда пришел, должен понимать, ради чего сюда пришел. Если у тебя нет мотивации, то это зря.
БПЛА зарождались в ДНР и ЛНР
— Давайте поговорим о БПЛА. Многие считают, что все только в 22-м году началось. Когда же на самом деле все началось?
— Это была первая рота БПЛА, она делалась на базе вновь созданной 4-й бригады. В 2015-ом только зарождалось понятие БПЛА, работа с беспилотными летательными аппаратами ближнего действия, такими как «Гранат-1», «Гранат-2». Мы летали не более чем на 15 километров в тыл. Тогда пошла работа инженеров, пытались из штатного что-то додумать нештатное, что-то вроде сбросников пытались делать, летать вглубь к противнику. Мы делали это на «Орланах». Их тогда было очень мало. Разбирались с ними: с двигателями, как их приводить в готовность, как обслуживать — информации было вообще мало.
Работа БПЛА взяла свое начало с 2015 года в ДНР и в ЛНР. Впервые тогда были созданы подразделения. Люди обучались на коленках. Потому как был, например, комплекс Орлан-10. Перед тем, как начать работать, надо было поработать на имитаторе, обучиться работать с картами, определять местоположения своих ориентиров и работать по направлениям активным.
— Было тогда понимание, что это будущее? Что война ближайших лет будет вся на беспилотниках строиться?
— Понимание было, но темпы, с которыми это будет развиваться, мы не предусмотрели, что будет такой скачок. Тогда большая ставка делалась на работу артиллерии, на работу пехотных подразделений, потому что понятие общевойскового боя тогда было…, была определенная картина: как выглядит общевойсковой бой, управление войсками, пехотой. Понятие БПЛА тогда еще не вписывалось в работу непосредственно всей пехоты. Тогда это была одна из отраслей, скажем так, еще не совсем изведанных. К примеру, когда ты предоставляешь командиру разведанные на глубине 15 километров, командир говорит: «Вау, класс, надо еще, надо вот там, там посмотреть». Не было столько возможностей, сколько есть сейчас. У нас сейчас вообще скачок огромный. Просто сумасшедший.
Следующий шаг в борьбе с БПЛА ВСУ — подавление оптоволокна
— В какой момент произошел этот перелом, когда пришло уже окончательное понимание, что надо делать упор на БПЛА, не только там самолетные, но и наземные, водные и так далее?
— Наверное, с 2022 года, когда пошли городские бои, когда было понимание, что если туда не прилетит оператор, не проверит дом, не проверит участок местности на присутствие противника, туда пойдут люди и они могут там погибнуть. Вот тогда пошло первое осознание того, что надо это развивать. Пускай лучше мы потеряем 10, 20, 30 дронов, но мы сэкономим людей, мы туда не отправим человека. Министерство обороны начало переходить на рельсы именно по работе с беспилотными летательными аппаратами и наземными комплексами. И вот с тех пор идет движение только вперед. Сейчас начали применять оптоволокно. Но я также знаю, что некоторые наши товарищи работают уже по подавлению оптоволокна.
— Расскажите каким образом это можно сделать?
— Есть определенные установки радиоизлучения, когда на плате управления оптоволокна идет конвертирование со света в цифры и в единицы и нули, есть определенные чипы и вот они излучают определенной радиоволны. Я знаю людей, которые разрабатывают воздействие на эти чипы, дабы искажать сигнал, чтобы дрон терял свое управление. Я буквально неделю назад был у командира одного из подразделений нашей бригады, который занимается сейчас этой разработкой. Если что-то работает, то обязательно сразу надо находить противодействие, потому что противник тоже развивается. Но они нам уступают очень сильно в работе с оптоволокном, хотя они пытаются.
У них вливание идет огромных средств на развитие. Хотя мы, с нашим ресурсом, их опережаем, но надо не забывать, что против нас воюет не столь сама Украина, как наши «западные партнеры», у которых тоже есть определенные наработки, у которых тоже есть средства. И закупается это все через них, а затем приходит на территорию Украины, где уже идет сборка непосредственно боевых дронов. Например, тяжело бороться с «вампирами» (они же пресловутая «Баба яга»), но я вам хочу сказать, что за прошлую ночь на нашем направлении две «яги» уничтожены. Сутками ранее тоже были уничтожены.
— А что сейчас самое эффективное против дронов?
— РЭБ, но опять таки, перед началом работы надо всегда замерять радиоэлектронную обстановку на местности. Противник пытается нам противодействовать, он пытается заглушить определенный диапазон частот, сканируя перед работой диапазон, радиообстановку на местности. Мы понимаем, какие частоты глушат, какие нет, с какими мы можем работать.
Противник пытается нам мешать работать, но не получается у него, потому как у нас сейчас очень много сил и средств сосредоточено непосредственно на этом направлении, работа ведется круглые сутки постоянно: и днем, и ночью.
Противник сдает понемногу свои позиции. Мы пытаемся работать также на тех частотах, на которых работает противник. Например, работают охотники, которые сбивают дроны и, если получилось достать трофейный дрон, мы его сразу отправляем в лабораторию, разбираем, анализируем на каких частотах работает противник, определяем дальность, на которой он может удобно работать по линии фронта, замеряем от линии фронта до удаление и летим уже искать.
Например, если противник работает на определенном диапазоне частот, то, когда он летит на этих частотах, значит он выключает свой РЭБ, чтобы долететь до нас. Соответственно, мы сразу на этих же частотах отправляем им кэшбэки обратно.
«Взять пульт в руки — не значит быть оператором БПЛА»
— Вы рассказывали, что у ВСУ есть некая шкала баллов поощрений за уничтожение техники и личного состава с нашей стороны. Самый высокий бал за уничтожение оператора БПЛА. Молодые люди, которые хотят пойти воевать, считают, что самое безопасное, условно, это быть оператором БПЛА. Так это или нет?
— Это далеко не безопасно. Раньше во время ведения общего стрелкового боя приоритетной целью всегда был гранатометчик и пулеметчик. Сейчас это оператор БПЛА. Потому что при наличии на местности расчетов БПЛА, расчеты решают, например, исход события какого-то. Потому что, если есть поддержка с воздуха, ты спокоен за малое небо. При наличии двух расчетов (например, расчета FPV и расчета разведчика), можно продавить какое-то определенное направление. Это далеко не безопасная работа. Это приоритет, каждый должен это понимать, нас ищут, по нам работают. Надо быть хитрее противника.
Государство тратит сумасшедшие деньги, сумасшедшие силы на воспитание и обучение операторов БПЛА. Средств уходит много и самого оператора отправить на обучение, и на его оборудование потратиться и так далее. Быть оператором — это не просто взял пульт и полетел. Оператор должен уметь разбираться со своим оборудованием, должен уметь его обслужить. В случае, если вдруг, не дай Бог, оборудование выведено из строя, он должен попытаться на месте привести его в боевую готовность.
Оператор должен уметь паять, оператор должен уметь ориентироваться на местности, оператор должен уметь работать с ориентирами для себя и для работы со смежными подразделениями. Это очень тяжело, это огромный труд и это далеко не просто. Прийти в войска и взять пульт в руки — это не делает тебя оператором БПЛА. Оператор БПЛА — это человек, который уже наработал какой-то опыт непосредственно в боевых условиях. Они же живут так же, как и пехота: живут в подвалах, живут в окопах, в блиндажах. Бывает люди по 8 месяцев не вылазят с переднего края.
— На Курском направлении встречал несколько девушек операторов БПЛА. У вас есть в бригаде девушки военнослужащие?
— В бригаде нет. Но я знаю, что девчонки есть со стороны противника. Встречали молодых девчонок, которые операторам выносили мавики и так далее. Они (ВСУ — прим.ред.) это делают почему? У них не хватает ресурса, потому они уже призывают военнослужащих женского пола. У нас это, наверное, я не скажу, что единичный случай. Я знаю, что в ДНР еще с момента, по-моему, 2017-го года служила девчонка, которая была оператором. Мы часто встречались на обучениях, на разных общих сборах. Но тут дело мотивации. Я видел девчонок, которые и в штурмовых подразделениях служат. Другой вопрос, как организовать быт непосредственно на ЛБС.
В моем подразделении есть девчонка, служит. Вот она занимает должность метеоролога, занимается определением ветра: нисходящий ветер, восходящий, направления, потоки. И при нештатных каких-то ситуациях она постоянно делает прогноз погоды, определяет влажность и так далее. Она организовывает работу своей отрасли именно по метеорологической линии. Это важно очень, потому что многие думают: что солнце светит или какой-то ветер — это не важно. А это все играет большую роль. Потому что БПЛА, например, самолетного типа, если неправильно выбрать точку старта, неправильно определить ветер, то можно просто не взлететь во время старта. Может ветер подуть и борт может перевернуться, упасть, повредиться. Сначала на учениях это все применяется. Задаются вводные руководства, например, определенные по силе ветра, направлению ветра: восходящий поток, нисходящий поток. И уже метеоролог дает финальную оценку перед стартом.
Боец с позывным «Дэйл»
— Вы часто о мотивации говорите. Мы до этого общались, и вы приводили пример 18-летнего бойца. Расскажите о нем.
— Позывной «Дэйл». Молодой парнишка, окончил школу. Мать предложила ему идти в высшее учебное заведение, он отказался. До наступления восемнадцатилетия пошел работать в супермаркет. Человек заработал денег, зарплату всю собирал, не тратил никуда. Как исполнилось восемнадцать — приобрел себе снаряжение и пришел в пункт отбора. Говорит: «Я хочу служить, хочу в армию». Это последствия правильного воспитания у парня. Мой отборщик позвонил мне, сказал, что есть молодой парень, не курит, не пьет. У меня это обязательное требование, чтобы никаких вредных привычек не было: ни алкоголь, ни наркотики — ни в коем случае. Это все под запретом.
Молодой парень подписал контракт, зашел в подразделение. Пообщался с ним, понял его морально-психологическое состояние, его стремление. Посадил его для работы на имитаторе, имитаторе FPV. Человек за два дня показал результат. За два дня уже начал летать. В основном, курс обучения надо проходить больше двух недель, а тут человек через два дня уже начал летать.
За неделю прошел месячный курс обучения. Сначала в тыловых районах поднимал. Работа с НСУ: расставление оборудования, правильное отношение, подключение всех кабелей, разъемов. После прохождения определенного курса обучения отправил его на линию боевого соприкосновения для выполнения непосредственно боевых задач.
Во время подвоза противник поразил автомобиль — два солдата получили тяжелое ранение. Машина загорелась, ребята высыпались, с машины спешились. Для оказания помощи была отправлена группа эвакуации из двух человек, среди которых был наш военнослужащий «Дэйл».
Во время эвакуации прилетел FPV-дрон противника. У «Дэйла» было два варианта. Первый — продолжать эвакуацию, второй — ретироваться. Он не бросил товарища, не бросил офицера и собой его закрыл. FPV-дрон попал в него, в результате чего «Дэйл» получил ранение несовместимое с жизнью. Погиб. Это тяжелая утрата для подразделения. Я ставил его в пример как образец, потому что в 18 лет обладать таким азартом, таким рвением…
— Вы же наверняка общались. Что на него повлияло пойти в армию? Все-таки он ребенок войны, который большую часть своей жизни провел в состоянии боевых действий.
— Жизнь. В целом правильное воспитание родителей, но и также он сам луганский парень и видел, что было с Луганском в 2014 году. Он помнил как это было. Мы с ним общались несколько раз, для него это было как обязанность. Он говорил: «Я не могу иначе, я не ходил гулять никуда, мне было интересно развиваться в эту сторону, я хотел всегда быть военным, потому что я хочу защищать свой дом». У него такие понятия были.
Ночью, неважно, его подними, он всегда был готов к работе, он очень был мотивированный. Я видел его настрой, я понимал, что не могу проседать в своем психологическом состоянии, потому что, если такие ребята, как он, всегда находятся в заряженном состоянии, у них хватает силы в любое время дня и ночи выполнять свою работу, то я просто не имею права их подвести. И работа ведется постоянно. Я когда вижу таких ребят, когда с ними общаюсь, то понимаю, для чего я здесь до сих пор нахожусь — чтобы работать с такими людьми, подталкивать их.
У них рвение есть, их нужно просто подталкивать и направить в нужное русло и показывать результат. Особенно, когда человек впервые выходит на ЛБС, когда он проводит боевую работу, слаженную боевую работу, когда есть результат, когда звонит и говорит: «Товарищ командир, разрешите доложить, во время выполнения боевых задач был осуществлен вылет на FPV, цель поражена». И когда он потом видит на кадрах объективного контроля, что он действительно поразил танк противника, либо поразил орудие противника, либо уничтожил пункт управления БПЛА, и в результате этого к нам меньше полетело вот этого всего, для него это показатель. Он видит это все и говорит: «Командир, я готов работать, хочу работать».
Жизнь после войны
— А как быть с такими людьми, которые ориентированы на войну? Как быть в мирной жизни? То есть, война рано или поздно закончится. Не в ближайшее время, так через пять лет, к примеру, все равно конец придет. Как этим людям дальше жить без войны?
— Работать. Ты в первую очередь должен быть профессионалом в своем деле. Когда ты будешь профессионалом. Линия БПЛА, к примеру, не будет неактуальной в будущем. Если ты научился работать, ты можешь дальше заниматься инструкторской деятельностью. Численность вооруженных сил Российской Федерации сейчас повышается. В штатных подразделениях, в бригадах, в батальонах есть штатные подразделения БПЛА и нештатные. Работа всегда есть. Развивайся. Передавай свои знания нашим следующим поколениям, молодым бойцам.
Также у нашего государства есть множество дружественных стран, у которых развитие БПЛА находится на более низком уровне, чем у нас, с которыми мы можем делиться своим опытом. Применение военнослужащему после боевых действий всегда будет. Потому что военный, даже после активных боевых действий, это не просто какой-то моральный урод или инвалид, это человек, который… ПТСРщик. С этим можно жить.
К примеру, я больше не запускаю на Новый год салюты. И к людям с ПТСР нужно относиться с пониманием, люди должны проходить курс реабилитации и работать. Если человек чувствует в себе силы работать, служить дальше на благо Родины, то дайте ему возможность эту работу делать.
— А будет ли в будущем в коммерции БПЛА как-то использованы? Сейчас мы видим по Москве роботы ездят. Будет ли это востребовано?
— Конечно будет. Уже применяется. Я знаю, некоторые глобальные корпорации, фирмы используют БПЛА, например, с тепловизором в ночное время летают вдоль магистралей газовых для обнаружения утечек. Это применяется и дальше будет все больше и больше. К примеру, в том же МЧС. Для чего тратить топливо, расчет из четырех человек отправлять, который должен ездить по местности, следить, где было возгорание, если можно все делать при помощи БПЛА. Также при помощи нынешних «Бабы-Яги» можно осуществлять тушение, доставку. Все это можно делать.
— «Баба-Яга» изначально же аграрный дрон?
— Да. Он создан для полива, для орошения полей. Просто в наше время переставили на военные рельсы и отправили по своим задачам. Я всегда своим бойцам объясняю, что БПЛА это далеко не тупиковый вид развития. Сейчас все только набирает обороты. Думаю через десять лет роль БПЛА будет основной на поле боя. Через десять лет будет все намного ярче.
Вот пример наших товарищей из Китая: они сейчас идут ударными темпами, делают рой ударных БПЛА, то есть — FPV-дронов. Они все это систематизируют, централизуют, чтобы один оператор мог управлять не одним БПЛА, а на базе искусственного интеллекта применять, например, сразу рой из десяти дронов. И если каждый будет нести даже по килограмму полезной нагрузки, это взрывчатое вещество, то практически любая цель будет уничтожена.
Что на фронте?
— Давайте об актуальном. Что сейчас на фронте происходит?
— Фронт у противника сыпется. Противник не вывозит нашего давления с применением, в том числе и дронов, в том числе и артиллерии. Артиллерия была, есть и всегда будет «богом войны». И ведение корректировки тоже входит в обязанности наших расчетов. Противник сейчас не выдерживает, отступает.
Я думаю, надо додавить, потому как уже сколько лет мы боремся с этой заразой. Не с Украиной, я имею в виду, а с заразой нацизма, которая поразила умы наших бывших соотечественников, славян. Я считаю, они одураченные, пораженные просто.
Отступает противник, пытается огрызаться, конечно, ведет себя не по-мужски, не так как воины себя ведут. Воины сражаются в бою смело, храбро, зная, что за его спиной находятся его близкие и его семья, а они (ВСУ — прим.ред.) воюют больше с мирным населением, они пытаются терроризировать нас именно этим, но они не понимают одного: это делает нас только злее.
Я бы посоветовал им одуматься и заканчивать это все, потому что с их стороны колоссальные потери. Война вообще очень жестокая штука, и они не понимают, что мы не остановимся до тех пор, пока они не одумаются, до тех пор, пока они не посмотрят назад, не оглянутся и не проведут параллель как было, как есть и как будет. Мы, конечно, верим в курс нашей страны, но доделать свою работу надо. Либо мы ее закончим здесь и сейчас, либо через время ее будут заканчивать наши дети.
— На фронте не допускают мысли о том, что сейчас все остановится? Потому что очень много информации о том, что вот-вот — и мир наступит, и все закончится.
— Это касается, наверное, всех, кроме тех, кто занимается боевой работой. Потому что, когда ты находишься на острие атаки, тебе вообще неинтересно, чем там занимаются политики. Твоя цель — выполнить поставленную задачу, выжить и двигаться дальше. Все.
Я думаю, что все, кто выполняет непосредственно боевую работу, все надеются не на то, что политики договорятся, а на слаженность действий непосредственно на линии боевого соприкосновения.
Как остаться человеком на войне
— Важный вопрос. Как остаться человеком на войне?
— Как остаться человеком… Да нужно просто быть собой, нужно просто понимать ради чего ты это делаешь. Я знаю, что у меня там сидит моя жена, моя семья, мои родственники, мои близкие я знаю, что работаю здесь и вкладываю свои силы ради них. Просто не нужно об этом забывать.
Я не видел, чтобы наши ребята относились не по-человечески к гражданским. Мы разговаривали сегодня по поводу нанесения ударов по объектам идеологии и вероисповедания. Мы не будем работать по церквям: это и есть человечность. Со стороны противника этого нет.
Поэтому каждый, кто сюда идет, понимает, нас вынудили быть жестокими. Эта жестокость не говорит о том, что она завладела нами. Холодный ум всегда должен быть у военнослужащего, у воина, у солдата. Он этим отличается от маньяка, то, что он делает свою работу. Ему сказали, что нужно делать, он делает эту работу стиснув зубы, тяжело, по уши в грязи, тяжело видеть, как погибают твои товарищи, тяжело провожать их в последний путь, но с этим всем надо жить. Ты понимаешь, для чего ты это делаешь.
— А что успокаивает лично вас?
— Меня успокаивает только моя семья. К примеру, я звоню жене, мы с ней общаемся, она меня возвращает «в состояние мужа». Потому что я для своей жены одиннадцать лет «муж по телефону». Я не живу дома, мы видимся раз в 4-5 месяцев. Даже с учетом того, что находимся недалеко друг от друга, я не могу позволить, например, уехать куда-то, бросить личный состав. И вот она меня постоянно возвращает в это «состояние мужа».
Она мне рассказывает, как она улучшает наш дом, быт. Она меня ждет, и я понимаю прекрасно, что доделаю работу и вернусь к своей жене. И это очеловечивает. Каждый боец знает, что его дома ждут. Каждый боец понимает, что он там не пёс войны, не пёс режима и так далее, что он здесь защищает свой дом.
— Как сохранить семью в таких условиях?
— Это зависит от обоих: и от мужчины, и от женщины. Вы знаете, я вспоминаю 2014 год, было такое: приезжаешь после боя, заходишь домой, а она разложила икону, молится. Понимание должно быть, ради чего все это делается, благодарность за это. Семья… Тяжело, конечно, жить вот так вот. Утром позвонил, пожелал доброго утра, спросил, какие планы, говорит: «Вот иду на работу». Вечером она позвонила или написала: «Я пришла с работы». Все, у нее быт, дом.
Она делает это ради меня, живет идеей, что когда-то наступит время и мы сможем вместе уже полноценно жить, работать, существовать, завести детей. Я очень сильно этого хочу, но пока идет война, к сожалению, этого сделать не могу.
Знаю, что бывают случаи, когда семьи распадаются. Но также знаю, что женщине придает уверенности, когда она говорит: «мой муж военный». У моей жены на работе из пяти девчонок четыре — это жены военнослужащих. И у всех на устах одно и то же: они приходят на работу и начинают свой день с вопросов: «а твой звонил? А твой звонил? Все в порядке? Все нормально».
Наверное, у нас здесь в ЛНР (да и в ДНР, наверное, в целом), на войну провожают не как куда-то «за тридевять земель», а вот — за порог вышел и ушел на войну. Роль крепкого тыла в жизни воина феноменально большая. Когда военнослужащие знают, что за его спиной находится жена, которая занимается бытом, воспитанием твоих детей, у тебя не болит душа от незнания, от неизвестности. Когда ты знаешь, что у тебя тыл прикрыт.
Жена военного, я считаю, это тот же военный. Я жену называю «солдатка». Бывают моменты, когда эмоции берут свое, когда она может позвонить вечером, расплакаться, сказать, что соскучилась. Я говорю: «так, давай…, солдаты не плачут, держи себя в руках, ты сильная, должна быть сильной».
Друг друга надо поддерживать всегда. Не будет поддержки — будет разлад, наверное. А когда люди любят друг друга, когда они во всех своих началах друг друга поддерживают, то легче работать.
