Победили субкультуры, СССР проиграл
Политолог Солонников о том, почему рейды по неформалам могут ударить мимо цели
Борьба с вовлечением подростков в экстремизм необходима, но цвет волос, аниме-костюм или косуха вряд ли помогут найти тех, кого действительно вербуют через интернет. Куда важнее дать молодежи ответ на вопрос: ради какого будущего ей вообще стоит жить в этой стране.
Петербургские рейды по торговым центрам, где планируют выявлять радикально настроенную молодежь, в том числе по одежде и аксессуарам, ставят правильную задачу, но предлагают далеко не очевидный инструмент ее решения.
Защищать подростков от экстремистских групп, вербовщиков и прямого воздействия противника необходимо. Молодые люди действительно становятся объектами манипуляций в социальных сетях и мессенджерах, а последствия такого воздействия могут доходить до диверсий, терактов и даже убийств.
Вопрос в другом: насколько человек с необычной причёской, яркой одеждой или принадлежностью к молодежной субкультуре вообще совпадает с портретом потенциального объекта такой вербовки?
Отличника по цвету волос не вычислишь
Одна из главных проблем идеи состоит в попытке искать внутреннюю радикализацию по внешним признакам.
В противоправные истории могут попадать подростки из совершенно благополучных семей — с образованными родителями, хорошим достатком и прекрасной успеваемостью. Это может быть школьный отличник, гордость родителей и учителей, человек, который внешне вообще не выбивается из привычной социальной нормы.
И наоборот, яркая внешность сама по себе практически ничего не говорит о политических взглядах человека и тем более о его готовности совершить преступление.
Синие или зеленые волосы, необычная одежда, увлечение аниме, ролевыми играми или музыкальной субкультурой — это еще не признаки экстремизма. Петербург всегда был городом, где подобные формы самовыражения чувствовали себя естественно. На Петроградской стороне или у ДК Ленсовета можно встретить поклонников аниме в невероятных костюмах, где-то собираются ролевики, изображающие хоббитов и эльфов, кто-то носит косуху или выглядит совсем не так, как среднестатистический прохожий.
И хорошо, что молодежь чем-то увлекается. Петербург — свободный город. Возможность выглядеть странно, смешно или непривычно сама по себе не должна превращать человека в объект подозрения.
Назад в СССР — не самая надежная машина времени
История с патрулями вызывает слишком узнаваемые ассоциации с поздним Советским Союзом. В 1980-е годы объектами пристального внимания тоже становились представители субкультур. Тогда были панки, металлисты, хиппи. Иногда принадлежность к отдельной молодежной группе выражалась буквально несколькими деталями: длинными волосами, значком из голого металла, хайратником, гребнем, кожаной курткой.
С ними тоже боролись. Ходили патрули, проводилась воспитательная работа, предпринимались попытки привести внешний вид и образ жизни молодых людей к некоторой установленной норме. Исторический результат оказался довольно ироничным: субкультуры пережили эту борьбу, а Советский Союз вместе с патрулями и ВЛКСМ — нет.
Поэтому чем сильнее сегодняшняя система начинает воспроизводить внешние формы позднесоветской практики, тем больше вопросов это должно вызывать. Вступать второй раз в ту же колею только потому, что она когда-то уже была проложена, — сомнительная стратегия.
Тем более что победить молодежные субкультуры административно практически невозможно. Каждое поколение создает собственный способ отличаться от взрослых. Вчера родители пугались хиппи, панков и металлистов. Сегодня люди, которые сами когда-то ходили с длинными волосами и слушали запрещенную родителями музыку, недоумевают, глядя на субкультуры собственных детей. Через 20 лет нынешние подростки точно так же будут смотреть на своего ребенка.
Это не сбой системы. Это одна из постоянных характеристик взросления.
Ловить тех, кто уже ушел, — самая дорогая стадия
Рейды могут иметь смысл как элемент поддержания общественного порядка или точечной профилактики. Но если задача действительно состоит в защите молодежи от экстремистской вербовки, начинать нужно значительно раньше. Главная работа должна происходить постоянно: в школе, после школы, в вузе, в молодежных организациях и в цифровой среде.
Причем речь не только о кружках и организации досуга. Молодому человеку необходимо понимать, ради чего он учится, работает и вообще связывает свою жизнь со страной. Какое государство он будет строить через 10, 20 или 30 лет? Где в этом будущем его собственное место? Почему предлагаемый ему путь лучше того, который рисует в телефоне очередной радикальный проповедник или вербовщик?
Без ответов на эти вопросы борьба начинается уже на последней стадии — когда человек отстранился от общества и кто-то другой предложил ему более убедительную картину мира. А такие люди будут появляться снова и снова.
Можно бесконечно искать тех, кто уже «ушел в сторону». Но если сама система постоянно производит новых потерянных подростков, потребуется все больше проверяющих, профилактических бесед и новых рейдов.
Государство проигрывает не прическе, а пустоте
Поздний Советский Союз проиграл не панкам и не металлистам. Он проиграл тогда, когда значительная часть общества перестала верить в государство, которое сама же десятилетиями строила. Люди перестали воспринимать официальную идеологию как описание собственного будущего — и вместе с верой в нее начала исчезать внутренняя связь с системой.
Поэтому сегодня недостаточно запрещать чужие смыслы. Нужно создавать свои. Стране необходим понятный образ будущего на 25–35 лет вперед — не набор официальных лозунгов, а картина мира, в которой молодой человек действительно хочет жить и которую считает достижимой.
С детьми необходимо разговаривать постоянно, начиная с младших классов. Объяснять, что происходит в стране и мире, зачем принимаются те или иные решения, чего государство хочет добиться. Не бояться неудобных вопросов и открытых дискуссий.
И главное — не путать идеологию с обязательным повторением советских организационных форм.
Не комсомол 2.0
Призывы вернуть пионеров, октябрят или комсомол понятны как попытка найти знакомый инструмент. Но буквально восстановить институты другой эпохи невозможно. Советский Союз закончился. Вместе с ним закончилась и среда, в которой существовали эти организации.
Механически встроить их в цифровой мир XXI века не получится. Нужны новые практики, новая большая структура и новая идея, вокруг которой эта структура будет строиться.
Она должна учитывать социальные сети, мессенджеры, игровую культуру, современные формы общения и тот факт, что сегодня подросток получает конкурирующие картины мира круглосуточно и мгновенно через экран телефона.
Если противник разговаривает с молодым человеком ежедневно, а государство появляется только тогда, когда замечает у него необычную одежду в торговом центре, конкуренция изначально идет в неравных условиях.
Рейд может найти подростка. Но что ему предложат потом?
Самая важная часть петербургского эксперимента начнется не в момент, когда сотрудники войдут в торговый центр. Она начнется после первого разговора. Если человека остановили из-за внешности, поговорили с ним и отпустили, сама процедура вряд ли изменит его мировоззрение. Если он действительно находится под воздействием радикальной среды, одной профилактической беседы тем более недостаточно.
Значит, главный критерий эффективности — не количество выявленных неформалов и не число проведенных мероприятий. Нужно смотреть, удалось ли обнаружить реальных подростков группы риска, удалось ли установить с ними контакт и существует ли система сопровождения после рейда.
Профилактикой экстремизма заниматься необходимо без всяких сомнений. Петербургский вариант можно попробовать как один из инструментов и затем оценить его результат.
Но уверенности, что внешний вид окажется хорошим детектором политической радикализации, пока нет.
И если главная ставка будет сделана именно на поиск необычно одетых подростков, государство рискует потратить огромный ресурс на тех, кто никакой угрозы не представляет, — и одновременно пройти мимо тихого отличника с обычной прической, которому настоящий вербовщик уже несколько месяцев пишет в телефоне.
