Лукавая цифра и творог по 350

Экономист Сухарев разъясняет, почему при «рекордной» занятости россияне ищут третью работу, а академики крутят пальцем у виска

Российский рынок труда напоминает кривое зеркало: официальные сводки рапортуют о безработице в 2,3%, а тем временем люди массово выходят на поиск второй, третьей, а то и четвертой подработки. Формально зарплаты растут, но стоимость жизни, подгоняемая неукротимой инфляцией, растет быстрее. В академических кулуарах над цифрами откровенно посмеиваются, а малый бизнес тихо отправляет сотрудников в неоплачиваемые отпуска до осени.

Тезис о рекордно низкой безработице, который регулярно докладывают главе государства, в профессиональной среде называют не иначе как «филькиной грамотой». На недавнем форуме отделения общественных наук РАН академики и профессора, выйдя в кулуары попить кофе, в частном порядке сошлись во мнении: ни один не верит в те 2,3%, что фигурируют в отчетах. Реальная безработица, по негласным оценкам, может составлять 3, 3,3 или даже 3,5%. Вроде бы разница и не колоссальная, но она означает сотни тысяч людей, оставшихся за бортом официального учета.

Схожая история и с экономическим ростом. Ни один из участников того кулуарного обсуждения не согласился с заявленным ростом ВВП в 1% по итогам 2025 года — все сочли его завышенным. Проблема не в том, что учет плох сам по себе, а в том, что эту статистику преподносят как истину в последней инстанции, хотя специалисты помнят, как ее собирают и сколько там лукавства. Давно забытая история директора Госкомстата Симчеры, опубликовавшего статью «Лукавая цифра» и немедленно уволенного, сегодня всплывает в памяти как предостережение: неудобных цифр система не прощает. Сам подход «лучше плохой учет, чем никакого» остается спорным, когда на его основании принимаются судьбоносные решения.

Творожный индекс нищеты

Инфляция держится на высоком уровне уже больше двух лет, и это не краткосрочный всплеск, а системное давление. Стоимость жизни дорожает, причем неравномерно: заработные платы в разных секторах растут непропорционально бытовым тяготам. К тому же на семейный бюджет давит не только чисто денежная нагрузка, но и институциональные изменения — добавочные платежи, новые бюрократические функции, требующие времени и денег, возросшие затраты на поиск информации. Все это формирует то самое «бремя жизни», которое официальная статистика улавливать не умеет.

Хрестоматийным стал пример с повышением пенсионного возраста, которое подавалось как благо с ежегодной индексацией на тысячу рублей. Элементарный пересчет на продуктовую корзину обнажает истинную цену этой щедрости: килограмм творога сегодня стоит 350–400 рублей, и вся «добавка» выливается в два с половиной килограмма в месяц, то есть примерно 70 граммов в день.

Пенсионная реформа, которую продавливали как неизбежность, на деле оказалась прокапиталистическим шагом, не давшим ощутимого результата ни для экономики, ни для граждан. Оппонентов тогда попросту отсекли от эфиров — как в басне «Волк и ягненок», где жертве не дали даже слова в оправдание. Такая политика, по мнению критиков, антигосударственна и порочна, а ссылки на СВО не должны служить индульгенцией на появление, как это формулируют самые резкие эксперты, «внутренней бандеровщины» в экономической сфере.

Отпуск за свой счет и 12-часовой рабочий день

Показательный пример того, как реальность расходится с учетом, — история предпринимателя из Брянска, который с мая по сентябрь отправил сотрудников своей малой фирмы в неоплачиваемый отпуск. Сам он пока живет на сбережения, но вокруг, по его наблюдениям, таких предприятий десятки и сотни. Ни сам владелец, ни его работники не зарегистрированы как безработные, хотя фактически не имеют занятости четыре месяца. Это, разумеется, не статистически релевантная выборка, но она отражает повсеместное явление, которое официальные цифры не фиксируют.

Одновременно давно превратилась в фикцию и конституционная норма о восьмичасовом рабочем дне. С 1990-х годов подавляющая часть населения трудится по 10–12 часов, и в отдельные периоды наблюдался тренд к дальнейшему росту переработок при одновременном дроблении отпусков на короткие отрезки.

На этом фоне дискуссия о четырехдневной рабочей неделе, инициированная сверху, выглядит откровенно нелепой. Прежде чем грезить о сокращении трудовой недели, следовало бы разобраться с элементарным соблюдением КЗОТа и прекратить практику, при которой работник вынужден «болеть на работе», загоняя хронические заболевания вглубь, лишь бы не брать больничный.

Клеймо РЖД и свидетельство о рождении: бюрократия как двигатель стресса

Отдельный сюжет, иллюстрирующий институциональный абсурд, — недавнее требование РЖД ставить штамп о гражданстве на свидетельстве о рождении ребенка, без которого перестает действовать 50-процентная скидка на проезд. Родители с российскими паспортами, с российским гражданством, уже находясь в поезде, могут быть вынуждены доплачивать полную стоимость билета из-за отсутствия крохотного штемпеля.

Причина, как выясняется, в том, что в роддомах при регистрации новорожденного не проверяют гражданство родителей — ребенок просто получает свидетельство о факте рождения на территории России.

Решение лежит на поверхности: указывать гражданство прямо в свидетельстве о рождении российского образца, а не плодить дополнительную бюрократическую ступень со штампами. Но пока воз и ныне там, и подобные проволочки становятся еще одним фактором, раздражающим общество и подталкивающим людей к поиску дополнительных заработков — просто чтобы отбить внезапные расходы, порожденные несовершенством системы.

Опыт против больничных

Самая активная категория соискателей сегодня — люди старше 45 лет. Это не столько спасение для стареющего рынка труда, сколько вынужденная мера, обусловленная падением покупательной способности пенсий и общим удорожанием жизни.

У возрастных работников есть объективные плюсы: они профессиональнее, опытнее, психологически устойчивее, лишены молодежного максимализма. Но есть и минусы — накапливающиеся болезни, потенциально большее число больничных дней, а главное, тот самый «синдром рабочей депрессивности», возникающий при отсутствии карьерного роста и справедливого вознаграждения.

Этот феномен, хорошо описанный в социологической и психологической литературе, практически не учитывается в экономической политике. Работодатели ценят «возрастных» за стабильность, но система здравоохранения и социального страхования не адаптирована к тому, что значительная часть рабочей силы уже перешагнула порог, за которым организм требует иного режима труда и отдыха.

Зарплата против инфляции: почему теория Герцберга не работает в России

В правительственных кабинетах укоренилась догма: сначала нужно повысить производительность труда, а уже потом, в качестве награды, можно поднимать зарплату. Классическая двухфакторная теория мотивации Герцберга, о которой чиновники, судя по всему, не слышали, утверждает обратное: именно достойная заработная плата служит тем гигиеническим фактором, без которого производительность не вырастет никогда. Стимул должен предшествовать результату, а не наоборот.

Текущая инфляция раскручивается вовсе не из-за роста зарплат, доля которых в структуре затрат составляет лишь около 40–42%, в то время как 60–65% приходятся на материальные издержки. Основной вклад в рост цен вносят монополизм, тарифы на энергоносители, воду и коммунальные услуги.

В периоды, когда зарплаты не росли — например, в 2017–2019 годах, — их динамика вообще не являлась значимым инфляционным фактором, что подтверждается исследованиями. Сейчас, когда рост заработных плат постепенно затухает, а в отдельных секторах (вроде науки) и вовсе отстает от инфляции, ссылки на «перегретый» рынок труда выглядят как попытка выдать желаемое за действительное.

Академик и три подработки: как выживает российская наука

Самый наглядный пример расхождения между отчетами и реальностью — положение научных работников. Чиновники рапортуют о зарплатах в 100–150 тысяч рублей, но на деле базовый оклад составляет 47–51 тысячу. Остальное добирается за счет полугодовых премий по баллам и отпускных, так что средняя цифра по году действительно может приближаться к 100 тысячам, но помесячно доход остается крайне неравномерным. Выплаты по баллам приходят в июне и декабре, и на эти вливания нужно растягивать бюджет до следующей премии.

Именно поэтому научные сотрудники вынуждены работать на трех-четырех ставках: основная работа плюс совместительства в вузах с зарплатами по 35–40 тысяч за полставки. Академик Викшинский в советское время называл совместительство профанацией основной деятельности — и для своей эпохи был абсолютно прав. Но сегодня его правота бьется о суровую реальность, в которой прожить на одну зарплату, завести семью и тем более решиться на рождение ребенка попросту невозможно. Чтобы молодой ученый остался в профессии, его доход, по скромным оценкам, должен составлять не менее 200–220 тысяч рублей. Пока же такие суммы доступны лишь отдельным академикам.

Западные оппоненты, судя по их поведению, неплохо осведомлены об этих внутренних напряжениях. Именно поэтому они и «распоясались», рассчитывая дожать Россию. Без честного, лишенного бравады разговора о реальном положении дел в экономике противостоять этому давлению будет все труднее. А начинать такой разговор нужно с отказа от лукавых цифр и признания того, что жизнь простого человека — не строчка в статистическом отчете.