Туман войны по Клаузевицу: почему рано гадать, кто побеждает на Ближнем Востоке
Востоковед Гафуров о том, что на самом деле управляет войной Ирана и Израиля
Нынешний ближневосточный конфликт, в который втянулись и иракские проиранские силы, и Саудовская Аравия, заставляет вспомнить базовую военную теорию. В условиях гибридной войны и информационного шума самое разумное — вернуться к фон Клаузевицу. Его формула известна: война есть продолжение политики иными средствами. Но смысл ее часто искажают.
Клаузевиц вовсе не считал, что война заменяет политику. Напротив, он утверждал, что политика продолжает руководить войной. Поэтому главный вопрос любого конфликта — не сколько выпущено ракет, а каких политических целей стороны хотят добиться. Причем цели начинают меняться по ходу боевых действий, и сама война трансформируется под влиянием этой обратной связи.
Конечная цель войны — мир, то есть те условия, на которых стороны прекратят огонь. Вопрос в том, какой политический порядок возникнет после тишины. Клаузевиц выделял три движущие силы: народ с его страстями и эмоциями, армию с ее мастерством, технологиями и фактором случайности — той самой капризной военной фортуной, — и, наконец, правительство с его политическим расчетом. На Ближнем Востоке эта тройственная схема видна особенно ярко. Текущие боевые действия нельзя объяснять только решениями штабов или, наоборот, исключительно общественными настроениями, как это часто делают в отношении Ирана.
Позиция Ирана сегодня строится на простом расчете: у вас ракеты уже кончились, а у нас еще остались благодаря собственному производству. В такой ситуации Тегерану нужно много торговаться. Но при этом все понимают: война закончится. Проблема в том, что ни в одной из воюющих стран нет единой политической воли. В Иране идет ожесточеннейшая борьба между ястребами и голубями, причем внутри каждой фракции существуют десятки градаций относительно того, на каких условиях соглашаться на мир. И цели там носят вовсе не национальный, а сугубо внутриполитический характер.
Центр тяжести — не армия
Клаузевиц ввел понятие «центр тяжести» — Schwerpunkt. Его совет: искать не самые громкие взрывы и не самые эффектные кадры ракетных атак, а подлинный центр тяжести противника. Сегодня на Ближнем Востоке это не армия. Это нефтяная инфраструктура, транспортные коридоры, способность государства сохранять коалиции и внутреннюю стабильность. Ормузский пролив сам по себе стал стратегическим узлом, а трещины между Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами уже принимают серьезный характер.
Важно и то, что в Вашингтоне, планируя эту кампанию, надеялись на скорое падение иранского режима. Ничего даже близкого к этому нет. Внутренние конфликты в Тегеране не прекращаются: министры пытаются вытеснить друг друга, люди недовольны, борьба продолжается. Но сложился консенсус: все стороны сходятся на том, что в рамках войны надо добиться своих внутриполитических и экономических целей. И это касается не только нефти и газа. Внешняя торговля цементом — вот неожиданный, но критически важный для анализа маркер. Контроль над экспортом цемента или стекла дает колоссальное политическое влияние, привязывает к себе генералов. То же самое происходит и в Вашингтоне: одни группы связаны с производством боеприпасов, другие лоббируют интересы компаний из иных родов вооруженных сил.
Везде — в Тегеране, в Эр-Рияде, в Аммане, в Багдаде — главным становится не внешний и даже не военный аспект, а внутриполитический. Кто усилится и кто проиграет в результате этих переговоров — вот что определяет директивы переговорщикам. А директивы у всех делегаций разные. В США их формально подписывает Трамп, но они проходят мучительное согласование. В Иране решение принимается коллегиально, с участием множества политических сил и должностей. Им нужно найти консенсус, который определит перспективы прекращения огня.
Иран держит в рукаве еще один козырь. Степень его способности превратить жизнь монархий Персидского залива в кошмар — с выводом масс на улицы — гораздо выше, чем принято думать. Просто Тегеран намеренно не идет на эту меру, в том числе потому, что те, кто отвечает за финансирование союзников, имеют свои цели, не всегда совпадающие с целями генералов и политиков, сделавших ставку на войну.
Ресурсы на нуле, а Нетаньяху боится прокуратуры
Долгое время роль Израиля в конфликте казалась доминирующей, но в последние недели о нем почти не слышно. Нетаньяху съездил в США и, по некоторым данным, пообещал не атаковать Иран без отмашки Трампа. Причин тому несколько, и все они весьма прозаичны.
Во-первых, у кабинета Нетаньяху критически сложная ситуация с ресурсами для продолжения войны. Боеприпасы близки к концу. Система ПВО, если начнутся массированные удары, будет пропускать гораздо больше, чем в прошлый раз. Во-вторых, существует мощный внутренний сдерживающий фактор — финансисты, контролирующие капиталы, сопоставимые с банковскими. Если они позвонят Нетаньяху и скажут «хватит», на следующий день к премьеру придет прокуратура. А это явно не то, чего он хочет.
В-третьих, современная война выигрывается не тем, кто сильнее в каждом отдельном бою или чьи ракеты лучше обходят ПВО, а тем, кто способен воспроизводить ресурсы дольше противника. Иран в этом смысле оказался на удивление устойчивым. Никто точно не знает, сколько у него ракет производится и сколько он еще может выстрелить, но позиция «у нас еще есть, а у вас уже кончились» остается реальным фактором.
Стартовые позиции, красные линии и иллюзия переговоров
Наконец, перед США стоит стратегическая задача, которая гораздо важнее Ирана. Трампа спросят не за ближневосточную войну, а за Тайвань. Вся его программа — достижение гарантированного подавляющего военного превосходства над Китаем. Концентрировать ресурсы надо не на Ближнем Востоке, а на Дальнем.
Никто не знает, что думают семь человек в постоянном комитете Политбюро Коммунистической партии Китая — очень умных, пожилых, опытных людей. Никто не знает, не решат ли они, что лучшего времени для воссоединения Родины не будет, и не начнут ли его прямо завтра. А в военном планировании действует принцип минимакса: готовиться надо не к наиболее вероятному развитию событий, а к самому плохому, даже если оно маловероятно. Высадка Народно-освободительной армии завтра маловероятна, но шанс не нулевой. И это ослабляет позицию Вашингтона, заставляя думать о Тихом океане, а не о Персидском заливе.
Все сказанное переговорщиками — лишь начальные позиции для торга. У каждой делегации есть директивы с основными, запасными позициями и красными линиями. Озвучивается именно стартовая позиция, с которой начинается психологическое давление на контрагентов. Дальше вступают в ход заранее согласованные уступки, запасные варианты и жесткие границы недопустимого. Все это держится в большом секрете.
Верить публичным заявлениям нельзя ни в коем случае. Это не конечные условия мира, а повод для торга. Политика остается главной, и именно политический расклад в столицах, а не громкие взрывы, определит, когда и как закончится эта война.
Почему никто не нажмет ядерную кнопку
Вопрос о том, почему США или Израиль до сих пор не применили ядерное оружие против Ирана, звучит все громче. На деле все объясняется просто. Во-первых, это военная пропаганда: Иран — угроза западной цивилизации, но ядерного джинна из бутылки выпускать нельзя. Во-вторых, есть чисто военный аспект: Иран — это горы и зоны с постоянной тектонической активностью. Никто не знает, что случится с геологией после ядерного удара — достаточно вспомнить японские землетрясения. Но главное в другом. Цель войны — не превратить Тегеран, Шираз или Исфахан в ядерную пустыню. Цель политическая — навязать свою волю для достижения выписанных изначально задач.
У Израиля ядерная бомба есть, и цель ее только одна — Асуанская плотина. Если ее взорвать, 95% населения Египта смоет в море в течение 24 часов. Других целей нет. Оружие производится, но не применяется. Последствия слишком серьезны.
Иранцам на самом деле хватило бы двух бомб: одну на всякий случай, вторую — испытать, чтобы все зафиксировали результат. После этого они перестанут быть главной угрозой цивилизации. Атомная бомба — это оружие слабых, оружие сдерживания. Сильной стороне, обладающей конвенциональным превосходством, применять его нет смысла. Именно опыт КНДР это доказывает: есть бомба, она испытана, и никто никогда не полезет нападать. Это и есть возмездие, не требующее прямого нажатия кнопки. Всерьез рассматривать ядерный сценарий сегодня не стоит — его никто не планирует, разве что искусственный интеллект, но с него спрос особый.
