Мир или иллюзия: почему переговоры Вашингтона и Тегерана могут стать ловушкой
Дипломат Бакланов поднимает проблему многополярного мира на фоне конфликта в Заливе
В последние дни информационное пространство всколыхнули сообщения о возможных контактах между Вашингтоном и Тегераном. На фоне затянувшейся военной кампании, которая явно пошла не по сценарию блицкрига, все чаще звучат вопросы: не попытаются ли американцы сейчас обратиться к Ирану с предложением о переговорах? Не станет ли это способом остановить экономический урон, который конфликт наносит мировому энергетическому сектору? И главное — готова ли иранская сторона к диалогу после всего, что произошло?
Затянувшийся конфликт: никто не выигрывает, но все теряют
Если отбросить пропагандистские штампы и посмотреть на ситуацию глазами военных специалистов, картина вырисовывается весьма противоречивая. И американцы, и иранцы долго готовились к этому противостоянию. Разрабатывались генштабовские планы, просчитывались варианты, создавалось впечатление, что первая же фаза конфликта станет решающей. Но реальность, как это часто бывает, внесла свои коррективы.
На поле боя обе стороны выглядят, мягко говоря, не лучшим образом. Американские войска, обладая колоссальным техническим превосходством, не могут добиться молниеносной победы. Конфликт принимает затяжной характер, что всегда чревато непредсказуемыми последствиями. Иран, в свою очередь, демонстрирует способность к сопротивлению, но его удары пока напоминают скорее болезненные укусы, нежели смертельные раны. Снаряды используются, цели поражаются, но до уничтожения ключевых объектов противника дело не доходит.
Возникает ощущение, что ударная сила с обеих сторон серьезно ограничена. Как в известной аналогии с рацией, у которой заявленная дальность действия в идеальных условиях оказывается втрое меньше в условиях реального города с его помехами и препятствиями. Так и здесь: громкие заявления о тотальном уничтожении в первые часы разбиваются о реальность, где боеприпасы на кораблях заканчиваются, логистика пробуксовывает, а противник продолжает огрызаться.
Курдский фактор и наземная операция: тупиковый путь
В такой ситуации у Вашингтона возникает соблазн активизировать прокси-силы, в частности сделать ставку на курдов. Иракские и иранские курды рассматриваются некоторыми стратегами как потенциальная ударная сила, способная изменить баланс на земле. Но насколько этот сценарий реалистичен?
Здесь есть несколько «но». Во-первых, великая держава, которой являются Соединенные Штаты, выглядит не лучшим образом, когда вынуждена договариваться с достаточно условными военными единицами в ситуации, когда ей самой это не очень-то и нужно.
Во-вторых, курды прекрасно знают политические традиции Ближнего Востока: если даже будут достигнуты какие-то военные успехи, плоды победы достанутся не им. Слишком много игроков, слишком много противоречий. Курдский фактор опасен, но в масштабах большой войны он вряд ли станет решающим. Американцы пока не продемонстрировали ничего убедительного, что позволило бы говорить о переломе.
Иранская стратегия: игра вдолгую и бережливость
Тегеран прекрасно осознает свою уязвимость. Внутренняя ситуация в стране далека от идеальной: население устало от ограничений, многие из которых выглядят необоснованными. Иранцы, живущие за границей, не спешат возвращаться. Патриотизм у них есть, но любви к жестким социальным нормам — нет. Особенно это касается молодого поколения. Внутренняя составляющая, по мнению многих наблюдателей, не очень упруга, и это важный фактор, который иранское руководство вынуждено учитывать.
Поэтому стратегия Тегерана, скорее всего, будет строиться на затягивании конфликта. Американские войска базируются в основном на море. Корабль берет на борт определенный запас всего необходимого, уходит в рейс и ежедневно тратит боеприпасы. Ему нужно пополнение, логистика через океан. Иранцы же находятся на своей территории, имеют все на местах и могут восполнять потери быстрее. Расчет на то, что вдолгую ситуация начнет меняться не в пользу США.
Кроме того, есть серьезные основания полагать, что наиболее мощные средства поражения иранцы пока берегут. Они стараются снизить потенциал американской ПВО и противоракетной обороны, чтобы потом нанести более чувствительный удар. Пока же применяемые боеприпасы выглядят недостаточно мощными, особенно для поражения крупных надводных кораблей. Укусы болезненные, но жизнеспособность кораблей они не подрывают.
Почему не бьют по портам, и кто стоит за ударами по НПЗ
Отдельный вопрос, который волнует многих: почему Иран практически не наносит ударов по морским портам? Ведь экономика Израиля и стран Персидского залива критически зависит от морской торговли. Казалось бы, удар по портовой инфраструктуре мог бы кардинально изменить расклад сил.
Но здесь действует простая логика: в портах стоит множество судов под флагами самых разных стран, включая, например, российские. Российский торговый флот практически полностью сменил флаг, и теперь определить принадлежность корабля по внешним признакам очень сложно. Если удар придется по порту, под раздачу могут попасть суда с российской нефтью, и это создаст абсолютно ненужные Тегерану проблемы с Москвой. Поэтому порты — табу, это самая последняя мишень.
Что касается ударов по нефтеперерабатывающим заводам, в частности по объектам в Саудовской Аравии, то здесь ситуация еще более запутанная. Есть данные, указывающие на то, что некоторые удары могли быть провокациями, а не делом рук иранцев. Например, по заводу в Даммаме, производящему почти полмиллиона баррелей в день (полпроцента мирового производства), был нанесен удар. Но спутниковые данные, по некоторым оценкам, свидетельствуют, что это не иранцы.
Показателен недавний круглый стол с участием иранских и саудовских экспертов. Вместо того чтобы обсуждать американскую агрессию как корень зла, стороны весь вечер предъявляли взаимные претензии. Саудовский участник, судя по всему, откровенно боялся даже упоминать США в негативном контексте. Его аргументация сводилась к обидам на Иран: почему вы начали бить по объектам в наших странах, где есть американские войска, а не начали, например, с Азербайджана, который гораздо больше помогает Израилю? Это, мягко говоря, несерьезный довод, когда речь идет о прямой агрессии США против Ирана. Но саудовцы боятся, и этот страх парализует любую возможность региональной консолидации против внешнего агрессора.
БРИКС, многополярность и отсутствие структур
В этой ситуации остро встает вопрос: где же все те механизмы, которые должны были бы сдерживать агрессию? Где БРИКС? Где объединения, которые могли бы выступить с единой позицией?
Здесь приходится констатировать печальный факт: разговоры о многополярном мире пока остаются во многом фантазиями. Сама концепция многополярности, как ее трактовал, например, Хантингтон, опасна тем, что предполагает разбиение государств по субрегиональным квартирам, где они живут сами по себе, не объединяясь, а наиболее крупный западный центр продолжает всем руководить. Это лучше, чем открытый однополярный мир, но все остальные факторы этой модели крайне негативны.
Процессы сближения между государствами — это длительный процесс. В том же БРИКС, по сути, нет никакой работающей структуры, которая могла бы оперативно реагировать на кризисы. А у Запада такая структура есть, и, несмотря на то, что Трамп ссорится с союзниками, военные обязательства сохраняются.
Иранский кризис — это на самом деле не про Иран. Это про то, что происходит в мире в целом. И выводы из него надо делать не региональные, а глобальные. И с точки зрения военной подготовки, и с точки зрения дипломатии, и с точки зрения способности противостоять манипуляциям.
Можно ли договариваться с тем, кто убивает религиозных лидеров?
Особый аспект — фигура Дональда Трампа. Человек, который отдал приказ об уничтожении главы государства, члена ООН, религиозного деятеля высочайшего ранга. Даже во время самых жестоких войн XX века существовало неписаное правило: щадить высших религиозных деятелей, относиться к их сану с уважением, выводить их за скобки при любых коллективных наказаниях. Здесь же — просто физическое уничтожение.
Как после этого можно вести с таким человеком какие-то переговоры? Какого мира можно с ним достичь? В Иране, надо отдать должное, понимают свою военную и экономическую слабость, но у терпения есть предел. Когда человека разозлишь, речь уже идет не о подсчете соотношения сил, а о чувствах. И здесь иранцы могут проявить несговорчивость, непривычную для Запада.
Но любой ли мир лучше войны? Исторический опыт говорит, что нет. Мир может быть таким, что он приведет к еще более страшной войне. А своевременное применение силы, как в случае с разгромом милитаристской Японии на Халхин-Голе, может предотвратить большую войну на десятилетия. Тогда тоже предлагали мирные переговоры, но их отвергли и решили врезать милитаристам. И правильно сделали — Япония так и не решилась вступить в войну против СССР. Иногда надо применять силу, чтобы избежать большой войны.
Сколько продлится конфликт, и кто начнет переговоры
По оценкам, речь может идти о неделях. Не потому, что стороны не хотят воевать, а из-за объективных ограничений — по боезарядам, по логистике, по физической усталости войск.
Инициатива переговоров, скорее всего, должна исходить от американцев — они начали эту эскалацию. Традиционно считалось, что более слабая сторона должна первой искать пути к диалогу. Иран действительно слабее, но ситуация может сложиться иначе. Если в Тегеране решат, что честь и достоинство важнее, если возобладают эмоции, они могут проявить несговорчивость, и тогда конфликт затянется, а потери с обеих сторон возрастут многократно.
Важно понимать: у Вашингтона и Тегерана всегда были закрытые каналы связи, в том числе через третьи страны. Султанат Оман, например, традиционно выполняет роль посредника. Так что технически организовать контакт не проблема. Вопрос в политической воле и в том, на каких условиях стороны готовы договариваться.
Пока же ситуация развивается по сценарию, который невыгоден никому. Американцы не добиваются решающих успехов, Иран несет потери, мир энергетики лихорадит, цены на нефть и газ растут. И в этом хаосе рождается новая реальность, в которой старые рецепты и шаблоны уже не работают. Иранский кризис стал лакмусовой бумажкой, показавшей, что многополярный мир пока существует только в декларациях, а реальная политика по-прежнему определяется грубой силой и страхом перед ней.
