Между ядерным страхом и воинственной риторикой
Эксперт Митрахович объясняет, почему Европа не решится на прямой конфликт с Россией
Самосбывающийся прогноз войны
Вопрос о прямом военном столкновении между Россией и Европейским союзом, несмотря на всю агрессивность заявлений из Брюсселя, Парижа и Берлина, упирается в фундаментальное препятствие — ядерный фактор. Полноценный конфликт такого масштаба неминуемо приведет к эскалации, угрожающей всей планете. Именно этот реальный, а не гипотетический риск, является главным и непреодолимым сдерживателем.
При этом нельзя отрицать, что Европа в лице своих ключевых институтов и политиков уже четвертый год активно и публично обсуждает готовность вмешаться в украинский конфликт. Однако между словом и делом — пропасть. ЕС не ввел свои войска под собственными флагами, не закрыл воздушное пространство над Украиной, не остановил движение «теневого» танкерного флота из российских портов. Все ограничивается поддержкой «коалиций желающих», финансовой и военно-технической помощью, а также единичными инцидентами.
Почему такая осторожность? Ответ лежит на поверхности: Европейский союз боится прямого столкновения с Россией, к которому он объективно не готов. Его стратегия сводится к игре на нервах и попытке создать иллюзию неизбежности силового сценария. Комбинация экономического удушья и постоянных разговоров о военном вмешательстве призвана оказать максимальное психологическое давление, заставив Москву отступить или пойти на уступки. Но эта ставка не сыграла. Россия не дрогнула.
Таким образом, Европа оказалась в ловушке собственной риторики. С одной стороны, она вынуждена продолжать милитаристский курс, обсуждать возобновление призыва (как в Германии), наращивать военные бюджеты. С другой — она не может и не хочет переступать черту, за которой начинается реальная, а не виртуальная война. Надежды Брюсселя и ряда столиц сейчас связаны либо с тем, что Америка возьмет на себя основную тяжесть и риск конфронтации, либо с чудом — что Россия не выдержит комбинированного давления.
Российская позиция, многократно озвученная на самом высоком уровне, полностью снимает эти иллюзии. Москва не стремится к конфликту с Европой, но обладает всем необходимым для жесткого и асимметричного ответа на любую угрозу. Этот месседж был четко сформулирован и, что важно, услышан. Услышан не вчера, а много лет назад, что делает нынешнюю европейскую истерику не столько угрозой, сколько признанием собственной беспомощности.
Интересно, что в этом контексте заявления таких политиков, как Виктор Орбан, предупреждающих о подготовке Европы к войне, содержат в себе долю правды. Речь идет о феномене «самосбывающегося прогноза». Если постоянно и настойчиво твердить о неизбежности войны, рано или поздно политики и общество могут оказаться заложниками этой идеи, начав действовать соответственно, что и спровоцирует конфликт. Классическим примером служит начало Первой мировой войны, описанное в книге «Пушки августа», когда державы, будучи заложниками планов мобилизации и взаимного недоверия, скатились в масштабную бойню, хотя изначально никто этого не хотел в полной мере.
Однако в случае с нынешней Европой пока что преобладает иная мотивация. Орбан, как и многие, использует эту тему для внутренней политической борьбы. На фоне предстоящих выборов ему необходимо показать избирателям, что его «брюссельские» оппоненты готовы втянуть Венгрию в опасную конфронтацию, чреватую реальной войной. Его посыл прост: голосуйте за меня, я — гарант сдерживания этой опасности. Это прагматичный политический расчет, а не констатация немедленной угрозы.
«Четвертый рейх» или хрупкая бюрократия
Эпатажное заявление Илона Маска, назвавшего Евросоюз «Четвертым рейхом», следует воспринимать не как историческую или политологическую оценку, а как симптом глубокого и растущего недовольства, которое эксплуатирует реальные системные проблемы ЕС. Маск, как типичный продукт эпохи социальных сетей, действует в своей «эхо-камере» — информационном пузыре, где он общается преимущественно с поддерживающей его аудиторией. Его высказывания — это способ коммуникации с этой аудиторией, жест, подтверждающий общность взглядов, а не попытка объективного анализа.
Но за этим эпатажем скрывается неприглядная реальность. Европейский союз эволюционировал в структуру, демонстрирующую острый дефицит демократии и легитимности. Брюссельская бюрократия, назначаемая, а не избираемая напрямую гражданами, все дальше отходит от запросов и ценностей народов Европы. Разрыв между тем, что хочет население, и тем, что диктуют институты ЕС, стал колоссальным.
Это доказывается одним простым и повторяющимся фактом: на выборах в Европейский парламент, а все чаще и на национальных выборах, побеждают евроскептики. Это не случайность, а системный тренд. От Венгрии и Словакии до Чехии, от роста «Альтернативы для Германии» до успехов ультраправых во Франции — везде прослеживается один вектор: протест против политики Брюсселя. Брюссель сегодня воспринимается не как объединяющий центр, а как надгосударственный аппарат принуждения, навязывающий непопулярные миграционные, экономические и, что самое главное, военно-политические решения.
Такая слабость и потеря легитимности открывают перед крупными внешними игроками широчайшие возможности для политики «разделяй и властвуй». США, судя по их новой стратегии национальной безопасности, уже не рассматривают европейскую бюрократию в лице Урсулы фон дер Ляйен как надежного союзника. Для администрации Трампа европейские комиссары — это скорее оппоненты в торговых войнах. Вашингтону проще и выгоднее выстраивать отношения напрямую с Берлином, Парижем или Римом, обходя Брюссель и играя на противоречиях между странами-членами.
Российская политика, хоть и исходит из иных предпосылок, пришла к схожему прагматичному выводу. Многолетние попытки Москвы выстроить партнерские отношения с ЕС как с единым целым, начиная с Соглашения о партнерстве и сотрудничестве 1994 года, потерпели крах. Опыт показал, что взаимодействие с отдельными странами и конкретными политическими и бизнес-группами внутри них часто эффективнее, чем диалог с безликой бюрократией. Поэтому дальнейшее ослабление общеевропейских институтов в результате конфронтации с США может быть даже выгодно Москве, позволяя ей гибко маневрировать.
Аналогичный пересмотр подходов, вероятно, ждет и Китай. Пекин долгие годы видел в едином и сильном Евросоюзе потенциальный противовес американскому влиянию, подписывал масштабные соглашения и возлагал надежды. Однако, наблюдая внутреннюю разобщенность ЕС и его неспособность проводить суверенную политику, китайское руководство неизбежно будет смещать фокус на двусторонние отношения с ключевыми европейскими державами. Таким образом, тезис Маска, хоть и выражен в грубой форме, попадает в нерв: ЕС как проект наднациональной интеграции переживает глубочайший кризис легитимности и эффективности.
Общество комфорта против призыва
Когда европейские политики, как министр иностранных дел Венгрии Петер Сийярто, открыто заявляют о подготовке ЕС к войне, а Германия анонсирует планы увеличения Бундесвера до 260 тысяч человек с элементами возвращения обязательной службы, это выглядит как решительные шаги. Однако за фасадом официальных решений скрывается фундаментальное и, вероятно, непреодолимое противоречие внутри самих европейских обществ, особенно немецкого.
Десятилетия последовательной политики, направленной на построение так называемого «общества комфорта» (термин американского неоконсерватора Роберта Кейгана), привели к глубоким изменениям в массовом сознании. Кейган, супруг Виктории Нуланд, в своей работе «О рае и силе» противопоставлял готовую к войне Америку гедонистической, пацифистской Европе, живущей за счет чужой безопасности. Эта модель, основанная на идеологии тотального гедонизма, либеральных ценностях и делегировании вопросов обороны США, воспитала целые поколения.
Теперь, когда от этой модели приходится отказываться под давлением обстоятельств, возникает коллапс. Молодежь, воспитанная в духе абсолютного пацифизма, толерантности и приоритета личного комфорта, категорически отвергает саму идею возрождения призыва и милитаризации. Массовые протесты школьников и студентов в Германии против военной реформы — не маргинальное явление, а симптом огромной социальной проблемы. Люди, которых десятилетиями убеждали, что воевать — архаично и нецивилизованно, не могут в одночасье превратиться в сознательных защитников отечества.
Политический истеблишмент, за редким исключением вроде распадающейся Левой партии и нового движения Сары Вагенкнехт, в целом поддерживает курс на укрепление обороны. Однако он столкнулся с сопротивлением не на политическом, а на ценностном, антропологическом уровне. Общество технически другое. Вера в то, что за Европу будут воевать «другие» — американцы, наемники, мигранты — разбивается о суровую реальность. Но принять эту реальность общество не готово.
Это ведет к глубочайшему кризису между государством и гражданином. Надежды на то, что мощная пропаганда сможет быстро, как это было на Украине, переломить сознание немцев или французов, иллюзорны. Контекст иной. Германия — не постмайданная Украина. Вера в возрождение мощной, дисциплинированной и мотивированной германской армии, способной к серьезным боевым действиям, выглядит крайне сомнительной на фоне этих внутренних расколов, тотального «уклонизма» и ценностного сопротивления. Милитаризация без поддержки общества — это пустая трата денег, а не создание реальной силы.
Макрон, Китай и потерянная стратегия
Действия ключевых европейских лидеров ярко демонстрируют отсутствие не только единства, но и внятной долгосрочной стратегии. Их поведение все больше напоминает хаотическое маневрирование, продиктованное идеологическими шорами, страхом потерять власть и непониманием новой реальности. Ярчайший пример — дипломатический зигзаг французского президента Эммануэля Макрона.
Макрон, чей политический ресурс внутри Франции практически исчерпан, отчаянно ищет роль глобального посредника или, как минимум, значимой фигуры на мировой арене, что могло бы обеспечить ему «мягкую посадку» в виде высокой должности в структурах ЕС или НАТО после окончания президентского срока. Его визит в Китай был построен на этой логике. Он пытался продать Пекину идею Европы как альтернативного и дружественного центра силы, противопоставляя ее протекционизму США при Трампе. Макрон говорил о партнерстве, приглашал китайские инвестиции, предлагал дружбу в обмен на дистанцирование Китая от России.
Этот визит наглядно показал смену парадигм: если 20 лет назад европейцы строили заводы в Китае, то теперь они умоляют китайцев строить заводы в Европе. Однако миссия провалилась. Китай не пошел на уступки по украинскому вопросу и не стал разменивать стратегическое партнерство с Москвой на туманные обещания из Парижа.
Вернувшись во Францию, Макрон, вместо того чтобы проанализировать неудачу, совершил резкий и идеологически мотивированный разворот. Он заявил о готовности ввести санкции против Китая, фактически отринув все только что произнесенные в Пекине слова о партнерстве. Эта метания «от объятий к угрозам» — не хитрая дипломатия, а признак стратегической беспомощности.
Европейские элиты, сформировавшиеся в эпоху однополярной глобализации и безраздельного доминирования Запада, оказались заложниками устаревшей картины мира. Они не учти резкого возвышения Китая, поворота Глобального Юга, экономической и военно-технической устойчивости России. Они по-прежнему верят в магическую силу своих ценностных аргументов, не понимая, что мир перешел к жесткой логике интересов и суверенитета.
Отсюда и полное отсутствие ответов на простые вопросы. На какой экономической базе проводить милитаризацию, если промышленное и технологическое лидерство уходит в Азию и США? Кто будет безоговорочно верить в стабильность евро, если ЕС начинает конфисковывать суверенные активы, а альтернативные финансовые инструменты и валюты набирают силу? Откуда взять солдат в «обществе комфорта»? Европейская стратегия сегодня — это не план, а инерционное движение вперед в надежде, что старые рычаги еще сработают, или что ответственность за окончательный провал ляжет на Вашингтон.
Замороженные активы: между конфискацией и лицемерием
Вопрос о судьбе замороженных российских суверенных активов стал идеальной иллюстрацией европейской дилеммы: между желанием нанести максимальный ущерб и страхом перед катастрофическими последствиями собственных действий. Прямая конфискация этих средств и их передача Украине кажется Брюсселю и Вашингтону простым и соблазнительным решением для финансирования Киева и собственного перевооружения.
Однако этот шаг — мина замедленного действия под фундамент всей западной финансовой системы. Формальная конфискация суверенных резервов, по сути, объявляет вне закона принцип неприкосновенности государственных активов. Это мгновенно подорвет доверие к доллару и евро как к резервным валютам со стороны Китая, стран Персидского залива, Юго-Восточной Азии, Африки и Латинской Америки. Ни один центральный банк в мире не сможет больше считать свои резервы в валютах стран, доказавших свою способность к прямому грабежу. Это приведет к ускоренному уходу в альтернативные активы, золото, валюты стран БРИКС и окончательному краху долларовой гегемонии, которая и так трещит по швам.
Поэтому более вероятен иной, лицемерный сценарий, который уже прорабатывается в деловых и экспертных кругах, близких к власти. Речь идет о схеме, по которой активы не конфискуются напрямую, а используются как залог или инвестируются в некие «общие проекты». Например, в гипотетическое будущее восстановление Украины, совместные проекты в Арктике или даже такие амбициозные идеи, как полет на Марс. Фактически это будет означать, что деньги России будут украдены, но оформлено это будет как их «инвестирование» под давлением обстоятельств.
Такой подход, как полагают, может быть одобрен администрацией Трампа, которая мыслит категориями сделок и прагматичной выгоды. Задача европейцев — согласиться на эту схему, сохранив лицо и минимизировав репутационные потери. Но даже этот путь не решает стратегических проблем. Украина сможет продержаться на эти деньги год-два, в то время как Россия демонстрирует готовность и способность вести боевые действия гораздо дольше. Таким образом, решение по активам — это не о победе, а о выборе наименее убыточного и наиболее лицемерного способа отсрочки признания провала.
