Острова, которых нет: почему Трамп не высадится в Ормузском проливе

Востоковед Садыгзаде показывает экзистенциальную разницу между восточным и западным политическим подходом на примере американо-иранской эскалации

Разговоры о том, что США могут высадиться на иранских островах в Персидском заливе, звучат тем громче, чем хуже идут дела у американской администрации на переговорном треке. Но за этими заявлениями стоит не столько военный план, сколько политическая риторика, рассчитанная на внутреннюю аудиторию. Реальная же возможность наземной операции — особенно с последующей оккупацией — вызывает у военных экспертов больше скепсиса, чем оптимизма.

Остров Харк, который часто упоминают в этом контексте, — скорее символическая цель. Он расположен севернее в заливе и не позволяет контролировать Ормузский пролив. Да, там находится важный объект энергетической инфраструктуры Ирана. Захватить его технически несложно — военных там немного. Но проблема в другом: этот остров, оказавшись под контролем США, превратится в мишень, по которой будет постоянно работать иранская оборона. Вопрос к Трампу: готов ли он к новым погибшим военнослужащим? И как это воспримут внутри страны?

Другая группа островов — Ормуз и Ларак — действительно расположена в проливе и критически важна для контроля над судоходством. Но есть еще три острова — Большой и Малый Томб, а также Абу-Муса, — которые десятилетиями остаются спорными. На них претендуют Объединенные Арабские Эмираты, но Иран считает их своей территорией. И здесь Вашингтон пытается подключить к конфликту Эмираты, давя на них, чтобы те инициировали возврат суверенитета. Однако даже если американцам удастся высадиться на эти острова, возникает вопрос логистики: как доставлять боеприпасы, продовольствие, медикаменты, если через пролив не могут пройти танкеры? Вертолеты будут сбивать. Каждый сбитый вертолет — это удар по имиджу американского оружия и живые потери.

Трамп заявляет, что военный потенциал Ирана уничтожен. Но если это так, почему Ормузский пролив до сих пор под контролем Тегерана и недружественные Ирану страны не могут им пользоваться? Противоречий больше, чем ответов.

Что касается наземной операции на материковом Иране — это сценарий, граничащий с фантастикой. Для этого американцам пришлось бы прибегнуть к ковровой бомбардировке крупных городов по иракскому сценарию, а затем долго вычищать подземные базы, которые Иран строил более 20 лет, извлекая уроки из иракской войны и израильских операций. Иранцы готовились. Да, по масштабам вооружения и экономики их нельзя сравнивать с США и Израилем вместе взятыми. Но чем дольше затягивается конфликт, тем больше это бьет по политикам в Тель-Авиве и Вашингтоне. Иран делает ставку на время.

Восточный менталитет и западная прямолинейность

Публичные заявления Тегерана об отказе от переговоров с США не стоит воспринимать буквально. Восточная культура коммуникации — высококонтекстная, она принципиально отличается от западной прямолинейности. Иран — страна с тысячелетней государственной традицией, и публичное признание готовности к диалогу в момент, когда общество консолидировано вокруг темы мученической смерти и национального сопротивления, было бы политическим самоубийством.

Поэтому прямых переговоров действительно нет. Но есть консультации через посредников. Сейчас техническое задание для таких консультаций выводится через несколько стран одновременно. Пакистан рассматривается как возможная площадка для непрямых переговоров в ближайшие дни. К процессу подключены Турция, Египет, Саудовская Аравия, Катар, Оман — список посредников растет, и вокруг него формируется противоречивый информационный фон. Часть этих сообщений — спекуляции, часть — результат заинтересованности американской администрации в создании позитивной новостной повестки. Потому что новости о возможном урегулировании влияют на нефтяной рынок: цены падают, энергетический шок сглаживается.

За предварительными требованиями сторон тоже стоит своя логика. Американский план насчитывает 15 пунктов — и он выглядит как акт капитуляции Ирана. Это необходимый политический месседж для внутреннего электората Трампа, попытка показать, что «мы победили». Но если бы победа была одержана, Ормузский пролив был бы открыт. Иранский список требований, по разным данным, сократился с шести до пяти пунктов. Из него, например, исчезло требование вывести все американские военные базы из региона — заведомо невыполнимое условие.

На самом деле иранцы готовы были к переговорам еще до нынешней фазы эскалации. При президенте Пезешкиане, представляющем реформаторский блок, Тегеран был настроен на заключение энергетического соглашения, открытие экономики для американских инвестиций, снятие санкций. В стране сложные социально-экономические условия, и власти хотели заниматься внутренними проблемами, а не войной. Они даже ослабили поддержку прокси-группировок. Но в Вашингтоне решили, что нужно «добить» Иран силой. Это была большая стратегическая ошибка.

Война, в которой никто не победит, но все могут потерять

Надежда на смену режима силовым методом — иллюзия. Политическая система Ирана устроена сложнее, чем кажется извне. Там есть система сдержек и противовесов, которая делает страну резистентной к внешнему давлению. Поэтому в нынешнем конфликте выигравших не будет. Но с точки зрения глобального имиджа Иран дал достойный ответ, и это сильно пошатнуло позиции США в регионе. Трампу нужно как-то завершать эскалацию, потому что времени остается немного — максимум месяц, если он хочет удержать контроль над повесткой. Военные действия стоят дорого, а привлечь к ним региональных союзников, готовых платить, не получается.

Дальнейшая эскалация — удары по энергетическим объектам Ирана — приведет к ответным ударам по странам залива и Израилю. Тогда начнется гуманитарная, экологическая и социально-экономическая катастрофа по всему региону. Нефтяной рынок рухнет, начнется полноценный энергетический кризис, который спровоцирует глобальную рецессию. Винить будут не Израиль, а администрацию Трампа и США в целом.

Этот осадок останется надолго. Страны залива начнут дистанцироваться от Вашингтона, искать диверсификацию, надеяться на собственные силы. История о том, что можно заплатить американцам и получить безопасность, развенчана. Эффективность дорогостоящего американского оружия в противостоянии с иранской тактикой и техникой тоже оказалась под вопросом. Зачем покупать сложные системы, если беспилотники, которые собирают чуть ли не вручную, справляются с задачами не хуже?

Израильский фактор: кто срывает перемирие

Израиль не заинтересован в остановке конфликта. Там рассуждают: если еще чуть-чуть подавить, в Иране начнется дестабилизация. Но дестабилизация в Иране невыгодна ни самому Израилю, ни странам залива, ни даже США. Потому что вести переговоры с внятной властью — одно, а пытаться контролировать хаос, в котором появятся новые радикальные группировки и начнется партизанская война, — совсем другое. Пролитая американская кровь будет дорого обходиться всем президентам, которые придут после Трампа.

В этой войне есть и более глубокий, глобальный слой. Удар по Ирану — в комплексе с ударом по Венесуэле — это попытка превентивного сдерживания Китая. Лишить Пекин доступа к дешевым энергоресурсам, чтобы ослабить его экономически и не допустить угрозы американской гегемонии.

Но если Иран выстоит, а США увязнут в конфликте, это как раз и станет путем к полноценному формированию многополярного мира. Поэтому нынешняя война — не за Иран. Это война за будущее мирового устройства.

Преемник Хаменеи: ястреб, который укрепится при мире

Если все же начнутся прямые переговоры и будет достигнуто соглашение, это укрепит не реформаторов, а консервативное крыло иранской власти. Американцы в ходе нынешней эскалации ликвидировали многих представителей старшего поколения — тех, кому было 60–70 лет, кто был более гибким и склонным к компромиссам. В результате усилились позиции более ястребиных фигур.

Моджтаба Хаменеи, сын покойного верховного лидера, имеет сильную поддержку Корпуса стражей исламской революции, армии и духовенства. Он более амбициозен и радикален в решениях. Успешные переговоры, которые приведут к снятию санкций и экономическому подъему, будут восприняты как победа именно этой власти. Народу нужно нормально жить, и если страна начнет развиваться, текущее руководство выйдет победителем в глазах общества.

Региональная роль Ирана после такого исхода вырастет многократно. Последние три года все говорили, что Иран ослаблен. Но он смог силой принудить американцев к разговору на равных. И при этом, в отличие от многих прогнозов, Иран не собирается сворачивать диверсификацию внешней политики. Он будет развивать отношения с западными странами — там есть экономические и технологические интересы, — но при этом сохранит связи с Китаем, Евразийским союзом и Россией.

На Востоке, к сожалению, всегда работает принцип: если ты сильный, тебя уважают и хотят с тобой работать; если слабый — добивают. Поэтому для Ирана нынешняя война — война на выживание. Текущим властям нечего терять, кроме собственной позиции, и они будут воевать до последнего.

Пессимистичный прогноз: пауза перед следующим ударом

Оптимизма в оценке перспектив переговорного процесса немного. Скорее всего, Трамп возьмет паузу — хотя бы до промежуточных выборов — а затем возобновит военное давление. Просто так американцы вряд ли отстанут. Израильские власти тоже не изменят своего отношения к Ирану.

Был эпизод, который многие восприняли как конспирологию, но он показателен. При 12-дневной войне, летом 2025 года, через два дня после начала ударов должна была пройти встреча в Маскате, столице Омана, где планировалось подписать промежуточное соглашение между США и Ираном. Иранцы и американцы это подтверждали. Но тут началась война, и американцам пришлось подключиться на стороне Израиля. Возникает стойкое ощущение, что Израиль не допустит перемирия между Вашингтоном и Тегераном — ему это невыгодно.

При этом иранцы не заинтересованы в эскалации на американской территории. Разговоры об ударах по Калифорнии — это информационные вбросы. Тегеран хочет одного: «отстаньте от нас, дайте развиваться. Ваше место не в этом регионе, мы сами здесь разберемся».

Новая старая Европа: ближневосточная интеграция по образцу угля и стали

Многие лидеры арабских и ближневосточных стран начинают осознавать необходимость региональной интеграции. Не по модели Евросоюза с отказом от суверенитета, а по модели ограниченной экономической интеграции: «давайте решать проблемы дипломатией, заниматься экономикой, развивать инфраструктуру».

Закон современной политики: если вы с соседом зарабатываете на совместных проектах, даже при наличии исторических и религиозных противоречий, бизнес-элита не позволит развязать конфликт. Издержки будут слишком высоки. Это та же логика, которая привела к европейской интеграции после Второй мировой войны. Франция и Германия, веками воевавшие друг с другом, создали Объединение угля и стали, а затем выстроили общее экономическое пространство, сделав войну между собой невозможной. Проблема Европы в том, что интеграция пошла дальше, чем следовало, и элиты начали отнимать у стран национальный суверенитет.

На Ближнем Востоке этот урок учли. Арабы понимают: можно дойти до экономической интеграции, но политическую субъектность и национальную идентичность трогать нельзя. Такая ограниченная интеграция возможна и даже неизбежна в долгосрочной перспективе.

Но пока это лишь мечты о политическом ренессансе на Ближнем Востоке. Для их реализации должны сойтись слишком много звезд. Трамп пришел к власти с идеей закончить ненужные войны, договариваться с Россией и заниматься выгодными экономическими проектами. Глобально это хорошая идея. Но на пути к ней — Иран, Израиль, собственные внутриполитические противоречия и старая привычка решать вопросы силой. И пока эта привычка побеждает.