ОТЕЦ ИГОРЬ — РЕПОРТЁРАМ: Во время чеченских войн роль священника была иной. Не было понятия ЛБС, чувства тревоги и опасности, которое возникает сейчас

В интервью РЕПОРТЁРАМ секретарь Челябинской епархии протоиерей Игорь Шестаков (Отец Игорь) рассказал о своей миссии в ходе Первой чеченской кампании и кого в тот период он считал врагом.

«СВО не первый мой военный конфликт. Все началось с Первой чеченской кампании…»

Специальная военная операция — не первая моя война. Вторая чеченская. Конец 90-х. Мне было 30 лет.

Поехал не потому, что кто-то попросил. Просто понял: должен быть вместе с товарищами. Это был добровольческий шаг.

Что мной двигало? Желание помочь тем, кто отправился в самое пекло. Тогда было очень страшно. Это происходило внутри нашей страны.

Но люди оказались на такой духовной высоте, что нельзя было им не помочь. Сейчас священник на фронте — востребованная фигура. Приезжаю, спрашиваю: «Братья, отцы, как вам?» — «Все замечательно». Каждый на своем месте. Тогда было не так. Тогда это шло под ответственность командира, который тебя приглашал.

Я приехал и увидел Грозный в руинах. Увидел наших ребят, спецназовцев, в их рабочей среде. Страха не было. Было понимание, что надо быть с ними, надо помочь. Что я мог как боевая единица? Ничего. Но мне хотелось там быть. И когда представлялась возможность других командировок — соглашался и ехал.

«Люди принимали нас с большой теплотой»

Моя миссия тогда — та же, что и сейчас. Тогда тоже были гуманитарные конвои. Многие собирали помощь нашим ребятам. Все везли.

Мы возили бани, срубы на дома. Покупали маскировочные сети — тогда их не плели, а покупали. Возили большими конвоями.

Когда приезжал, мы всегда ездили по подразделениям. Общаться с нашими ребятами. Среди них было много знакомых. Хотелось не остаться в стороне.

Были и курьезные случаи. Однажды предложили зайти в сарай. Через дверь было нельзя — в дыру в фундаменте заползать. Я встал весь нарядный, в глине. Но люди принимали очень хорошо. С большой душой, теплотой.

«Я не думал о чеченцах как о врагах во время войны на Кавказе»

Я даже не думал об этом. Я потом бывал в Чеченской Республике, когда там стало тихо и спокойно. У меня не возникало ощущения отторжения, озлобленности, ненависти. Наверное, потому что я священник. И горе мне, если бы я такими чувствами питался.

Но я почему-то не думал о них как о врагах. Это как ощущения Печорина: «Ну, черкесы и черкесы. Ну, стреляют. Ну, мы в них. Ну, ладно». Наоборот, было чувство и желание узнать народ поближе. Любой народ не состоит только из плохих или только из хороших людей. Когда узнаешь обычаи, традиции — проще адаптироваться.

Тогда роль священника была другой. Не было понятия ЛБС, как сейчас. И, как ни странно, не было этого чувства тревоги и опасности, которое возникает сейчас. Конечно, все присутствовало. Не боится только сумасшедший. Но воспринималось по-другому.

«Нетвойнисты» были и в годы чеченских войн

Наверное, сильнее всего тогда была не ненависть к врагу, а досада — за то, что многое не получалось, многое делалось как-то не так. Мы сидели и говорили: если бы было вот это, вот это и вот это — дайте нам это, и все будет хорошо.

Сейчас я понимаю, что так это не работает. Можно завалить людей снаряжением и всем необходимым имуществом военного характера, но дело всё равно в людях. Главная проблема всегда заключается в личном составе, в человеке. Вот это тогда для меня и откристаллизовалось.

И, наверное, маркер «свой — чужой» тогда работал больше внутри нас самих. В обществе оказывались люди, которые спрашивали: «А чего вы там вдруг?». «Нетвойнисты» были и тогда. Они всегда были.